охотники непонимающе уставились на меня. — Как в очках стекло, так понятно?.. — они кивнули. — И то, что далеко, по месту или по времени, приближается, становится видным.

— Это как недавно поверх наших гор еще один хребет виден был? Да такой высоты, что и не бывает таких гор? — начал рассказывать Иван, но его перебил Илья Евдокимович:

— Точно! И белки такие, что не только на вершинах, а и вниз идут бог знает на сколько верст. У нас таких ледников и не бывает никогда.

— Вот, примерно то же самое. Что уж с этими линзами не так, но ступишь шаг — и окажешься в том месте, которое видишь. Я пару раз сталкивался с этим, — продолжил я, но вовремя вспомнил, что сталкивался с этим явлением в своей прошлой жизни и сейчас об этом лучше не стоит говорить. — Самое правильное тут — просто замереть и стоять столбом, где стоишь, пока эта линза не погаснет или не сдвинется куда.

— Ишь как, чего только в мире не бывает, — прокомментировал Пахом. — Теперь знать будем, что делать при такой беде.

Кузьма встал, но отец строго спросил:

— Куда намылился?

— Бать, ну не за столом же? — ответил отцу средний сын.

— До ветру приспичило, — хохотнул Пахом, — чаек наружу просится.

— Тебе бы все скалиться, балагур доморощенный, — проворчал Черных.

Кузьма накинул доху и вышел, а разговор постепенно перешел на рудничные дела. Смолокуров рассказал, какие работы проводятся, рассказал, как идет ремонт крепей, потом поговорили о волках, которых этой зимой стало на порядок больше.

— Пахомка, что-то Кузьки долго нет, сходи, глянь, — Черных нахмурился.

И тут же раздался громкий, вынимающий душу волчий вой — не сильно близко, не рядом с избой, но в поселке.

Похватав ружья, охотник и его сыновья выбежали за дверь. Я за ними.

«Волчок!», — обожгла тревога.

Из домов выскакивали люди, как говорится, кто с ружьем, кто с дубьем, кто с кольём. Шум, крики: «Волки, волки!»…

Но волк был один — мой волкособ. Он прижимал к земле человека, упершись лапами ему в грудь.

— А ну стоять! — заорал я, перекрывая общий шум. — Это мой волк!

Подошел к Волчку, тот ткнулся мне в ладонь носом и отпустил свою «добычу».

На снегу распластался слуга барона фон Рихтенгофа.

— А ну, мужики, отошли все, — приказал Смолокуров и повернулся ко мне, с претензией:

— Вы ж говорили, что на людей не бросается?

Человек сел и что-то заговорил по немецки — быстро, много. Он всхлипывал, пытался встать и падал, но ноги не держали после пережитого страха.

Смолокуров, в отличии от меня, немецкий язык знал хорошо. Он что-то быстро переспросил, выслушал ответ немца, потом приказал:

— Мужики, этого связать и под замок. Тащите лампы, факелы… — пока выполняли его приказ, он сказал:

— Барон с Миллером пошли совершать какой-то ритуал. А парня нашего с собой увели, Миллер вроде как внушением владеет. Наш Кузьма пошел за ними, как телок на веревочке. Этот вот провожал их до входа в рудник, а когда в поселок возвращался, его ваш пес сбил с ног. А те двое в рудник ушли. Что-то там с луной и солнцем… Вроде как время для ритуала, — он схватил немца за доху и, тряхнув, поставил на ноги.

— Я есть нефиновайт, — уже немного успокоившись, произнес немец. — Герр Миллер виновайт. Челоффек будут ритуал делайт.

— Не понял⁈ — прорычал Черных.

— Что тут непонятного, парня вашего в жертву принесут, сволочи, — я запахнул доху и приказал:

— Илья Никодимыч, ружья в избу отнесите. В руднике стрелять нельзя, тем более, в старых выработках. Обвал может случиться, рудничные газы — да мало ли что? Рвануть может.

Черных с сыновьями переглянулись, но приказ выполнили.

Немец, не замолкая ни на минуту, говорил и говорил.

— Этого Миллер оставил дожидаться их из рудника и велел приготовить все к быстрому отъезду, — переводил Георгий Владимирович.

Из рудничных рабочих Смолокуров взял с собой только горного мастера, который сопровождал немцев в галереях скифского рудника.

Шли быстро. Черных был в ярости, догонит немцев — убьет без малейших сомнений. Я толкнул Смолокурова и показал на охотника. Инженер глянул на его перекошенное лицо, кивнул, поняв меня без слов.

По лабиринту выработок, штолен, сбоек шли часа два, если не больше. Несколько раз теряли направление, но выручал Волчок. Он брал след, и выводил нас в нужный проход.

Не знаю, как там на счет света в конце тоннеля, но когда впереди показалось слабое свечение, я пустился бегом.

Большой зал, неожиданный после низких сводов галерей, был слабо освещен кругом зажженных свечей. Свечи стояли по границе рисунка, расположенного в круге. В центре, привязанный за руки и за ноги, распят Кузьма. Над ним фигура в балахоне, с кинжалом в руке, занесенным над грудью жертвы. Второй «балахон» тут же, за пределами круга, монотонно читает что-то.

Рука с кинжалом… Блеск лезвия… Фигура в балахоне завалилась на бок.

И все это за какие-то доли секунды.

Я первым выскочил из темноты на свет. Кузьма лежал с открытыми глазами, никак не реагируя на происходящее. Тот, что собирался лишить его жизни, упал рядом. Я откинул капюшон. Миллер.

Черных кинулся к сыну, резал веревки, тряс парня, пытаясь привести в чувство. Иван помогал отцу. А Пахом молча подошел к Миллеру, выдернул свой охотничий нож у него из груди, вытер о его же балахон и сунул за пояс.

Я даже не понял, в какой момент прекратилось заунывное бормотание.

— Где он? — крикнул я Смолокурову.

— В боковой коридор нырнул, догонять смысла нет, — ответил он и тут же, откуда-то сбоку послышался крик и грохот камней.

— Выбираться надо, — я подошел к Черных, взял его за плечи и оттащил от Кузьмы. Иван с Пахомом поставили брата на ноги, поддерживая его с двух сторон. Тот по-прежнему находился в трансе. Я влепил парню пощечину, чтобы привести в чувство — бесполезно. Ударил еще раз, голова мотнулась в сторону, но все тщетно.

— Ведите его, — распорядился я и пошел первым, освещая путь.

За спиной глухо выматерился Пахом.

— Давай мне его на плечи, — попросил он брата.

Короткая возня, потом быстрые шаги. Я минуту подождал, пока спутники подойдут ближе. Смолокуров и рудничный мастер бежали за