Я закрыл за ним дверь на задвижку, выглянул в коридор и подозвал кондуктора.

— Голубчик, — сказал ему, поморщившись от принятого в этом времени обращения. — Распорядитесь, чтобы принесли для моей собаки еду. Желательно кости и миску каши.

Проводник поклонился и едва не бегом отправился выполнять поручение. И только когда Волчок улегся на полу с костью, я вышел из купе, закрыв дверь.

В вагоне-ресторане было многолюдно. Поздоровался с присутствующими, сел за свободный столик. Ко мне тут же подскочил официант. Все-таки первый класс, сервис на уровне. Меню читал внимательно. Удивило разнообразие блюд, неожиданное в поезде дальнего следования. Хмыкнул, прочитав: «Уха из свежевыловленной стерляди».

— Стерлядку-то как ловили? Прямо с поезда?

— Да что ж вы такое говорите, господин хороший⁈ — кажется, официант серьезно обиделся. — В Москве два чана загрузили, стерлядь во льду. И в Казани запасы пополним. Не хотите ушицы, так можем поджарить и подать с лимонами.

— Что ж, давай с лимонами, — согласился я. — И блинчики со сметаной.

— Что пить будете? Может, водочки к стерлядке? У нас смирновская, что слеза, — предложил официант.

— Водки точно не надо. А вот чаек горячий не помешает.

Рыбу принесли быстро, минут через десять. Лимоны лежали тонкими, почти прозрачными кружочками по краю блюда. Попробовал. Действительно, выше всяких похвал. Продолжил завтрак блинами со сметаной, потом не торопясь пил чай с вареньем. Официант все еще крутился рядом, пытался навязать мне то шоколад, то яблоки, то сигары, но я отказался.

Вернувшись в купе, сел к окну и просто смотрел на мелькающие деревья, на темную стену леса, на деревеньки, утонувшие в снегу.

До Иркутска поезд идет неделю, но мне выходить в Ново-Николаевске, через три дня. Потом почти сутки добираться до Барнаула — уже по тракту, на лошадях.

Еще выезжая из Санкт-Петербурга, думал, что поездка будет скучной, но Доржиев оказался интересным собеседником. За разговорами с ним я не замечал, как пролетало время. Беседовали обычно в моем купе.

— Далай-лама не умирает, он перерождается, — рассказывал Джорджиев. — Мы ищем его и находим. Благодаря этому, — и он прикоснулся пальцем к моей груди, где на цепочке висел колокольчик. — Он начинает говорить, когда перерожденный далай-лама берет его в руки. Перерожденный помнит свои прошлые жизни, но вспоминает их не сразу, а только достигнув определенного уровня…

Джорджиев очень хорошо и убедительно говорил по русски, даже акцент — тягучий, мелодичный — добавлял очарования его речам.

— Ты не достиг просветления, ты все еще блуждаешь во мраке материального мира, но ты помнишь свою прошлую жизнь. Хочешь забыть, но не можешь. А надо забыть. Туда вернуться нельзя, это вода, которая течет, это песок, который сыпется сквозь пальцы… — кхенпо помолчал и добавил:

— Иначе твоя новая жизнь так же станет песком и ты будешь бессмысленно ловить песчинки, пытаясь собрать из них себя…

Иногда в разговоре поднимались политические темы:

— Вам ведь все равно, кто будет в Китае? — как-то заметил я. — Япония или Россия — большой разницы для тибетских буддистов нет.

— Ты прав, — согласился со мной Доржиев, — это не имеет значения. Но вот война России и Японии значение имеет. В случае войны нарушается карма всех трех стран. Повреждение кармы влечет за собой бедствия как для самих держав, так и для людей, которые эти страны населяют. Поврежденная карма влечет за собой реки крови, через одно поколение или два, или больше… У вас есть такой закон, — он помолчал, потом нараспев произнес:

— Да падут грехи отцов на детей их… — и уточнил:

— Так ведь, кажется, написано в христианском каноне?

— Вы правы, именно так, — ответил я.

В ту ночь впервые не заснул в поезде, только прикоснувшись к подушке щекой, лежал и думал. А ведь Доржиев верно сказал. Я даже молчу о революциях, потрясших Российскую Империю, и дальше — Великая Отечественная… А вспомнить о гражданской войне в Китае, которая будет длиться почти восемьдесят лет. Восемьдесят лет резни, убийств, распада государства… А Япония, фактически запустившая цепочку исторических катаклизмов? Хиросима и Нагасаки, последующая оккупация страны американцами и утрата самого духа нации…

Как порой бездумно и бездарно распоряжаются власть имущие этой властью…

На третий день, уже перед самым прибытием в Ново-Николаевск, я затронул тему Беловодья вообще и «ворот в храм» на Потерявском руднике. Доржиев долго молчал, глядя в окно. Потом повернул ко мне темное, будто вытесанное из дерева, лицо и медленно, тщательно выбирая слова, произнес:

— Вам удивительно повезло на том руднике… — помолчал. — Повезло, что вы вернулись оттуда живыми. Те, кто жили до нас, берегут свои тайны. Если они приоткрыли край завесы, то им зачем-то это нужно. Я не буду говорить красивых слов о том, что ты избранный, и что на тебе какая-то особая благодать, тоже не скажу. Эти красивые слова для глупцов. Но тебе оказали честь увидеть то, что скрыто. Но что я знаю точно: те, кто были до нас помогают тебе. И будут помогать дальше. Гханта не просто так нашла тебя… Ядринцеву она не помогла, хуже — ускорила его уход.

— Умеете вы, буддисты, говорить — и ничего не сказать, — я вздохнул. — Так хочется получить ясные ответы на свои вопросы.

Доржиев рассмеялся неожиданно звонко, искренне.

— А что ты хотел? — сказал он. — Чтобы я выдал тебе разрешение на проход в Шамбалу? С подписью и печатью? — и снова рассмеялся, н тут же оборвал смех и продолжил серьезно:

— На любые вопросы дать ответы можешь только ты сам. Если не знаешь ответа — значит, это не твой вопрос. Но в Барнауле сейчас ведут подготовку к очень интересной экспедиции немцы. Некто Вильгельм Фильхнер. Поговори с ними, если получится встретиться. Но их взгляд материальный, они думают, что найдут некое место, которое ведет географически в другое место. И знание, которое они ищут, представляют тоже материальным. Таким, которое потом можно превратить в машины, вещи, орудия убийства…

— А это не так? — спросил и тут же пожалел об этом: не подумав, ляпнул глупость.

Доржиев опять улыбнулся.

— Некоторые души, даже прожив много жизней, так и остаются наивными, Как у детей…

Вот и поговорили… Я больше не спрашивал, да и времени на разговоры не оставалось — Сибирский экспресс прибыл