На лошадях двинулись в сторону Потеряевки. Дорога набитая, с рудника постоянно везут руду, золото.

Ехали с Ильей рядом.

— Ты, Федя, как по тайге пойдем, держись рядом. Что еще хочу рассказать… Тут у нас последнее время… — он помолчал и выругался:

— Чертов глаз, комариная плешь! Тьфу!

— Да говорите уже прямо? — попросил его.

— В том-то и дело, что не знаю, как прямо сказать… Как вообще обозначить эту чертовщину. Раньше такое случалось, но редко. Слухи ходили, но говорили. Что бабьи сказки. А что люди пропадали, так то тайга, то горы. Мало ли что? Заблудился человек, либо звери разорвали. Но вот уже второй год почитай все страшнее и страшнее становится… — но закончить рассказ Илья не успел. — Он посмотрел на небо, глянул по сторонам и скомандовал:

— К путевой избушке, быстро! Буран начинается, темнай, — и понужнул коня.

До избушки уже добрались почти по-слепу, белесая пелена снега не давала идти лошадям. В темный буран можно замерзнуть в двух шагах от дома — заблудиться и не найти его. Но Илья ориентировался по каким-то, ему одному ведомым, приметам. Вы вышли к избушке. Первое дело — позаботиться о животных. Загнали лошадей в сарай. Парни сразу схватили вилы и быстро поднялись на невысокий сеновал, скидывая сено большими охапками. Волчок, получив от меня кусок мяса из переметной сумы, устроился тут же, в копне сена.

— Это ваш новый управляющий с Потеряевского рудника велел срубить на всякий случай. Вот нас такой случай как раз и настиг, — сказал Илья. — Сыны, ничего не чуете? — хитро глянул на парней.

— Да как не чуять, батя, чуем. За избой кто-то лагерем встал, — сообщил один из них, кажется Иван.

— Вот и мне интересно, почему за избой? Почему в избу не вошли?

— Там разберемся, а пока пошли в избу, а то останемся здесь, с лошадьми ночевать, — и я, привязав веревку к жердине, закрывающий вход в сарай, пошел вперед.

— Ну да, отморозят все, что можно, и сами в избушку приползут, — сказал, кажется, Пахом.

— Если найдут, — проворчал Иван.

Глава 26

В избушке первым делом затопили печь. Видно, кто-то совсем недавно останавливался здесь, угли в печи лежали горкой и были еще горячими. Возле печки — небольшая поленница наколотых дров, береста на растопку. Вода в ведре на скамье. Вдоль стен еще несколько широких скамей. В центре небольшой комнаты стол — в аккурат вместился между лавок. В углу сундук, длинный, на нем навалены горой тулупы, старая овчина.

Лавки были широкими, скатка из одеял на каждой. Из посуды минимум — несколько глиняных мисок, ножи и ложки — деревянные. В красном углу икона Божьей матери. Охотник и его сыновья перекрестились, я тоже. Подумал, что уже делаю знамение на автомате, входя в любую деревенскую избу. Привык за эти годы. Церковь тоже посещал, но больше по необходимости — из-за деда.

Один из сыновей Ильи сразу же бухнул на печь чайник и рядом поставил котелок. В котелок тут же бросили вяленого мяса и крупы. Сверху Илья положил замерзшую краюху хлеба, чтобы оттаяла.

Скоро мы сидели за столом, уминая нехитрый обед. К каше на стол выложили шмат сала, порезав крупными кусками и головку чеснока. Ели молча, сосредоточенно, быстро. Разварившаяся гречка с кусками соленого мяса показалась мне невероятно вкусной. Еще слегка подмороженный хлеб хрустел на зубах, но от него шел тот неповторимый, кислый дух, какой бывает только у настоящего ржаного хлеба.

Один из сыновей подскочил, достал из заплечного мешка сверток и, положив на стол, аккуратно отогнул края вощеной бумаги. Белый круг замороженного молока сразу начал подтаивать в тепле, и парень поискал глазами миску побольше, чтобы переложить.

— Ты что, Иван? После сала и чеснока молоко пить собрался? Пронесет. Зачем вообще его брал? — проворчал отец.

— Да мамка сунула, а я сейчас вспомнил, думаю, оттает — потечет, весь мешок потом на выброс. А там у меня сухари. И порох припас, — оправдываясь, объяснил Иван.

— Лучше б ты мозгов припас, — вздохнул отец. — Ну что столбом стоишь? Вон нож, наколи кусками да сложи в любую посудину.

Иван хлопнул себя по лбу:

— Твоя правда, батя. Я что-то не сообразил!

Он быстро отколол несколько кусков молочного льда, сложил в одну миску, остатки кое-как затолкал в другую.

Я, кстати, научился различать сыновей Ильи Евдокимовича. Сидя напротив за столом, хорошо рассмотрел их.

Иван, старший, имел более серьезный вид, и нос его был гораздо крупнее, чем у братьев, с небольшой горбинкой. У среднего — Кузьмы — не сходила с лица ухмылка. Его брови не нависали над глазами, как у братьев, а высокими, ровными дугами шли от переносицы к вискам. А младший, Пахом, сняв шапку, сразу стал похож на взъерошенного воробья, готового броситься в драку. Он то и дело задирал братьев, пока отец не стукнул ложкой по столу.

— Илья Евдокимович, а что вы про тайгу говорили? Начали о том, что люди пропадать стали, да буран помешал закончить, — спросил я охотника, когда доели кашу и сидели с кружками, прихлебывая чай. — Расскажете?

— Да чего ж не рассказать? Расскажу, — Черных стряхнул крошки с окладистой бороды и поставил на стол кружку. — Дело, значится, такое… Сперва, когда Зинаида, жена Серафима Бодянова, из леса не пришла, никто еще ничего не подумал. Мало ли, заплутала баба, в болото влезла, или волки загрызли… Хотя искали четыре дня, не нашли. Тогда еще никто тревогу не забил, дело житейское. Бывает три-четыре раза за лето-осень. То старуха какая в лесу помрет, то кто из ребятишек один в тайгу убежит, да поминай потом, как звали. Потом мужики дрова заготавливали — все шесть человек как сквозь землю провалились. Топоры, пилы нашли, а людей нет. Сам ходил искать — котел над потухшим костром висит, в котле похлебка, тоже остывшая. Тут же заплечные мешки с хлебом и другой едой — все брошено. Странно тогда стало, и страшно, чего уж греха таить. Но когда охотники — люди бывалые, которые лес знают, как свои пять пальцев, и на медведя ходили, и на волка, а тут пропадать начали, тогда-то уж совсем непонятно стало. С собаками искали…

— Нашли? — спросил я.

— Какой там! Так-то охотники хорошие, идут — сучок