«Ладно! Я подумаю над этим завтра. А пока — успокоился, собрался. Оппонент последний выстрел сделал. Да как ловко, гад, положил!».

Кид вышел на огневой рубеж, постоял с опущенными руками, подышал, вентилируя лёгкие. Время не ограничено, никто сзади с секундомером не стоит. Вытащил, нацелился, задержал дыхание, потянул спуск. Чего тут сложного?

Однако сложность возникла: оба стрелка уложили все шесть выстрелов в мишень. И как быть? Решили перестреливать, только… Внутри мишени очертили круг, диаметром дюймов десять. Усложнили задачу, стал-быть. И вот здесь сыграло мастерство охотника за беглыми: он положил все свои пули в круг, а Гюнтер две — за границей круга. Мать твою!

«Хотя… Чего ты трепыхаешься? Ты выполнил все условия, выиграл пари: вошёл в десятку стрелков, вошёл в пятёрку стрелков, даже в тройку стрелков и то — вошёл!».

Стоя возле мишеней и разглядывая их, капитан Джонсон спросил у Кида:

— Ну, Майер, что ты ещё можешь нам показать? — грустновато вышло у капитана, честно говоря, обескураженно как-то.

Вмешался Киршбаум:

— Гюнтер! Покажи им, как ты стреляешь. Ну, на время!

Кид вздохнул, попросил всех отойти от мишени шагов на пятнадцать назад. Сменил барабан в револьвере, к удивлению присутствующих, повернулся к мишени спиной, встряхнул руки, размял пальцы. Выдох, поворот на сто восемьдесят…

— Бах-бах-бах-бах-бах-бах! — почти слились выстрелы в очередь.

И всё это — не стоя на месте, а двигаясь приставными шагами: влево-вправо, приседая на колено и снова двигаясь.

— М-да… Парень, тебе бы в цирке выступать! — покачал головой Джонсон.

Пулавски хмыкнул, ковыряя дырки в мишени:

— Разброс большой. Если бы мишень тоже двигалась, половина пуль ушла бы в воздух.

— Так и я только учусь! — пробормотал Гюнтер, вызвав почему-то взрыв смеха.

— Ну, если только учишься… — глубокомысленно покивал Пулавски, — То тогда простительно.

Они с Паулем уже шли к лошадям, всё же день двигался к вечеру, а им ещё ехать и ехать, когда Кида окликнул кто-то из тех самых остряков:

— Эй, парень! Стрелять ты умеешь, этого не отнять. А скажи-ка нам, на кой хрен ты возишь с собой этот длинный ножик? Если дров нарубить, так топор удобнее; хлеб порезать — обычный нож тоже куда лучше. Чего возить эту железяку? Или ты хочешь сказать, что ты что-то можешь ею сделать?

Гюнтер вздохнул: завершать суматошный день «сливом» не хотелось. Он остановил Пауля, который начал:

— Да у него дед — гусар, он их с детства учит…

Попросил того:

— Пауль! Пока я с Кайзера все сумки сниму, ты вот что сделай… Наруби в кустах прутьев с палец толщиной, длиной примерно в рост человека. Пару воткни в землю вот здесь, а ещё штук пять — вон там. Только там втыкай так, чтобы я мог рубить их на две стороны. Понял?

Глава 20

По вечерам на кухне Майеров хорошо. Уютно, спокойно, по-семейному. Это особенно отчётливо ощущается после почти двух недель «пахоты по-чёрному». Пахота здесь — и в прямом и переносном смысле. То есть, пахали землю и трудились при этом от рассвета до заката. Все трудились, без исключения.

Полей у Майеров не то, чтобы несметные пространства — у многих других жителей долины куда больше. Взять тех же Киршбаумов. Но всё-таки — почти восемьдесят гектаров земли вспахать, да не на тракторе «Кировец», или того пуще — «Джон Дир», а на волах, обычным трехлемешным плугом. А потом ещё и проборонить всё. Всё? Хрен там! Про посев забыли! Засеять подготовленную землю, это тоже не воробьям фигушки показывать, но после именно вспашки… Расслабуха!

Волов запрягали в упряжки по паре. Получилось четыре пары, и это — только своих волов. У Киршбаумов ещё взяли временно в аренду, вместе с пахарями. У тех-то и негров хватает, и арендаторы, несколько семей, есть.

Если кто читал «Поднятую целину» Шолохова, там хорошо про это написано. И про тяжкий труд с утра до вечера, в полусогнутом состоянии, и про гудящие к вечеру ноги, и про трясущиеся от натуги руки, и плечи, закаменевшие до крайности. И таки — да, тяжёлый дух свежевспаханной земли. Плехов, когда читал про это у Шолохова, никак понять не мог: ну чего там тяжёлого-то, чем может пахнуть свежевскопанная земля?

Оказывается, может. И действительно тяжкий дух от неё идёт. Поначалу-то незаметно, но, если ты, налегая всем телом на рукояти плуга, внимательно следя, чтобы плуг шёл ровно… По сторонам ровно: ни влево, ни вправо, а только по той черте, которая и нужна. Так ведь и за глубиной вспашки тоже следить надо. Оно-то как? Вроде и ограничитель на плуге стоит, но чуть проворонил — плуг то выходит из земли повыше, не обеспечивая должной глубины, то зарывается этим самым ограничителем, так что волам приходится лишний раз напрягаться, а сие животинам тоже не нравится — взрёвывают коротко и недовольно.

Так вот… Если всё это в кучу, да ещё и укоризненные взгляды Кати, которая погонщиком к нему встала, этот земляной дух уже часа через полтора так забивает ноздри, что кажется, что и воздуха в лёгких мало. А и потом голова дуреет, в глазах темнеет.

В общем, мяготка самая… И так — две недели! Особенно тяжко было первые несколько дней. Плехов в тушке Гюнтера уж и матерился про себя, и духом падал, вплотную подходя к тому порогу, когда хочется бросить рукояти плуга, выпрямится, тяжко потянув спину, набрать воздуха полную грудь и высказать всё, что думаешь по этому поводу. От души высказать, не стесняясь. А потом бросить всё на хрен, пойти, оседлать коня и уехать в лес, завалиться на мягкую травку полянки, слушать журчание близкого ручья и пение птиц…

Но что-то сдерживало. Сдерживало, а потом как-то и втянулся. Навыки-то у Гюнтера были, умел уже он это всё делать. А мышцы… А что — мышцы, они привыкают тоже. Да и Кейт одним своим присутствием сдерживала от всплеска недовольства, высказанного вовне.

После полей перешли к вспашке огорода. Но здесь уж — какие объёмы? Пять акров? Даже не смешно.

Сажали картошку… Здесь Плехов тоже для себя сделал отметочку: сажали непривычным для большинства россиян способом: лунки на штык лопаты, туда её, картошку эту, ну и, следующим рядом всё это закапывается. Нет, сажали, как садят русские селяне в двадцатом и двадцать первом веке, когда площади посадки достаточно большие. То есть, плугом взрывали неглубокую канавку, куда через равные промежутки бросалась семенная картошка, а потом это всё заравнивалось лёгкой бороной. Тоже расслабуха, если