Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Когда дошла очередь до Гюнтера, он постарался отрешиться от всего происходящего вокруг, был предельно собран и спокоен. Тщательно осмотрел патроны, называемые здесь картриджами…
«Ну, в полной мере их патронами и не назовёшь: нет металлической гильзы, делающей боеприпас унитарным. Вместо неё здесь пропитанная селитрой льняная тонкая ткань. Она и создаёт своеобразную гильзу. Вследствие этой пропитки ткань сгорает фактически без остатка. Но всё равно — копоть от сгоревшей ткани, нагар от дымного пороха — после каждой стрельбы требуется тщательно чистить и ствол оружия, и сам механизм!».
Гоняя у себя в голове такие вот околотехнические мысли, Гюнтер не давал эмоциям хоть сколько-то разрастись у себя внутри.
«Отводим рычаг, немного похожий на скобу Генри, вперёд и вниз. Часть замка тоже уходит вниз и открывается патронник. Отводим курок назад. Проверяем ствол. Вкладываем картридж в патронник, подаём рычаг назад и вверх. Отошедшая часть затвора возвращается на своё место, при этом передняя её часть, острая, так и называемая «гильотинка», отрезает «жопку» картриджа, давая искре капсюля доступ к пороху. На ниппель или штуцер… По-разному его называют, это западное отверстие или брандтрубку, надеваем капсюль и подушечкой пальца аккуратно, но плотно дожимаем его вперёд до упора. Всё, можно стрелять!».
Пять выстрелов, не торопясь, делая всё, спокойно, размерено. Ф-у-у-х-х… Можно выдохнуть и ждать результатов. Гюнтер, внешне безучастно, с карабином, уложенным на сгиб левой руки, дождался поднятия флажков у мишеней.
«Вот так-то, блядь! Все пять попаданий зафиксированы. А вы тут начали: сопляк, не сопляк, молокосос, малой. Про горшки чего-то вспомнили ещё. А вот — пиздык, и чего-то уже эти «матёрые» примолкли!».
— Ну что, Гюнтер, у части стрелков есть промахи. Так что, в десятку ты уже вошёл! — хлопнул его по плечу капитан, — Продолжаем состязания или ограничишься этим?
— Господин капитан. Народ хочет зрелища, и кто я такой, чтобы противиться воле народа? Вокс популли, вокс деи, как говорится. Да и деньги на кону не просто так стоят.
Когда Кид отошёл в сторонку, давая оставшимся стрелкам приготовиться к следующему этапу, Пауль, приплясывая от нетерпения и удовольствия, приобнял его:
— Как ты их, Гюнтер?! Вот же молодчина! А они-то такие… А ты — такой… А ведь я так трясся за тебя, ух, как перенервничал! А смотрю на тебя: ты, как тот индеец, ничем невозмутимый.
Парень усмехнулся, шепнул приятелю на ухо:
— Это я так представлялся. Меня, знаешь ли, тоже трясло — о-го-го как! Но я старался держать себя в руках.
— И тебя получилось, дружище. Получилось! Я бы тоже попробовал пострелять. Уверен, что я стреляю получше многих здесь, но… Не могу, волнение почему-то не даёт.
На втором этапе Гюнтер снова стрелял с колена. Просто он подумал, подумал… И решил не удивлять людей больше необходимого: лёжа здесь никто не стрелял.
«Да и поверхность этой долины ни хрена неровная. Где повыше, где пониже. Не заметишь такой бугорок на расстоянии, неправильно оценишь высоту до мишени и будешь садить в него, в бугор этот, пули, а не в мишень, радуя и забавляя зрителей!».
На триста ярдов люди стреляли уже совсем серьёзно, дистанция обязывала. Все были сосредоточены, даже хмуры. Зрители немного притихли, чтобы не мешать стрелкам. И вот здесь уже результаты вызвали споры и ругань. Пришлось капитану даже направить быстро и специально созданную комиссию к мишеням, чтобы та, осмотрев их, подтвердила сигналы наблюдателей у мишеней.
«Е-с-с-с! Я вошёл в тройку! Вошёл! Пусть и разброс попаданий по всей поверхности доски, а не как у этого «дедка» с «кентуккийской». У этого уникума вообще все попадания можно накрыть двумя руками. Но! Я и не мню себя самым невъебенным стрелком. Мне, если захотеть подобного результата, работать и работать, и порох жечь не фунтами, а десятками фунтов. Но что запланировал, то и сделал! Интересно, дед будет радоваться успехам внука?».
Перед состязаниями с «короткостволом» пришлось сделать перерыв. Расслабиться, перевести дух. Да и жрать уже хотелось как из пушки! Этим они и занялись, отойдя к коновязи, где находились их кони: в сумках у них имелись бутерброды.
— У меня фляжка есть, будешь? — заговорщицки зашептал Пауль.
Гюнтер подумал и кивнул:
— Буду. Про револьверы я переживаю не так сильно, здесь я больше уверен в результате. Да и виски, если только пара глотков, только помогут делу, снимут остатки волнения, расслабят немного организм. А то на взводе себя чувствую.
Кид обратил внимание, что на них посматривают. По-разному: кто с недоверием, кто с раздражением, но всё-таки больше было тех, кто смотрел с одобрением. Даже улыбались им, подмигивали, а некоторые подходили, чтобы похлопать по плечам, похвалить, выразить восхищение навыками.
«Да, да… Мы молодцы, однозначно. Но дайте же отдохнуть, а?».
К ним подошёл и писарь Клаус. С некоторой опаской он посмотрел на Киршбаума и отчитался Гюнтеру по результатам ставок:
— Сейчас деньги заберёшь? Или потом, после окончания всех соревнований?
— Потом! — отмахнулся Кид, — Сейчас они мне ни к чему, только мешать будут. Да и большую сумму получать будет приятнее, не так ли?
Клаус удивился:
— А ты рассчитываешь победить и во втором части? Х-м-м… Интересно.
Когда писарь отошёл, Пауль сплюнул:
— Сморчок хитрожопый! Побежал на тебя ставить, а ведь ставки приняты и вносить деньги и игроков в список уже нельзя.
— Х-м-м… Но он же и есть — писарь! Хочу, пишу, хочу не пишу. И пишу — когда хочу и что хочу! — и они оба расхохотались.
Киршбаум признался:
— А ведь я тоже на тебя поставил. Встретил папашиного знакомого, занял у него десятку и поставил. Так что, не оплошай, дружище!
Новые «Ремингтоны», кроме Гюнтера, были ещё у троих стрелков. Они посматривали друга на друга с ревностью, а вот другие на них — с интересом. А кто-то и с завистью. И снова Кид стрелял последним. Он не обращал внимания на результаты соперников, бродил чуть в стороне в задумчивости. Настраивался.
Своей фронтальной стойкой и двуручным хватом он вновь вызвал интерес и пересуды людей: большинство стреляло по-старому, если можно так назвать — по дуэльному. Двадцать пять ярдов он прошёл уверенно, даже играючи. А
