душевное здоровье Гесса стремительно ухудшалось. И хотя король отмечал, что «у Гесса нет собственных идей, и он тут же сыплется, как только его просят разъяснить детали своего “плана”»[630], тот тем не менее оставался достаточно compos mentis[631], чтобы составить два пространных заявления о дурном обращении с ним со стороны британцев. В первом, от 5 сентября, он жаловался, будто ему давали «некое вещество, сильно действующее на мозг и нервы», которое и довело его до попытки самоубийства. Попытка, впрочем, не удалась: он лишь сломал бедро и оказался прикован к постели. Он утверждал, что британские военные врачи его фактически пытали, а на его жалобы отвечали: «Мы обращаемся с вами так же, как гестапо обращается с людьми в Германии». Это и вынудило его написать: «Настоящим я заявляю британскому правительству самый решительный протест против обращения, которому я подвергся. Дело тем более серьезно, что речь идет о министре Рейха»[632].

Двумя неделями позже он попытался опровергнуть утверждения о систематическом жестоком обращении немцев с заключенными («Вернувшись в Германию, я прикажу расследовать изложенные факты. Я лично прослежу, действительно ли подчиненные вели себя так, как описывается, без ведома и вопреки воле руководства»). Однако тюремное заключение ничуть не изменило его идеологических убеждений. «Если не считать обычных уголовников, – писал он, – то узники концентрационных лагерей распространяли коммунизм в Германии и Австрии, либо прямо, словом и делом, либо косвенно – борясь с его антиподом, национал-социализмом. Коммунизм же, где бы он ни приходил к власти, утверждал как принцип чудовищный террор, сопровождаемый самыми зверскими пытками».

Описывая ужасы коммунистического режима в Венгрии («Священникам прибивали гвоздями шляпы к головам; им вырывали ногти; им выкалывали глаза с шутливым замечанием: “Зачем им на том свете зрение?”»), он возлагал вину за эти жестокости на привычного козла отпущения. «К моему сожалению, почти всегда в этом были виноваты евреи. Когда страну освободили от большевиков и многих из них осудили, по всему миру поднялся вой о “белом терроре”[633], в то время как подлинные зверства были почти проигнорированы. Епископ Прохазка[634] показывает, что так было всегда, как только возникала необходимость защищаться от евреев».

Свое заявление он завершил язвительным, хоть и далеким от фактов, рассуждением об относительности морали. «Поскольку британские подданные не затронуты, я отказываю Англии в праве вмешиваться в вопрос обращения с заключенными в Германии. В противном случае я вынужден буду потребовать такого же права и для Германии. И тогда Германия сделает своим делом расследование того, как англичане обращались с ирландцами в Ирландии, с индийцами в Индии или с арабами в Палестине… И если, как мне говорили, одной из военных целей Англии является закрытие концентрационных лагерей в Германии, то Германия должна будет сделать своей военной целью гарантию того, что Англия никогда более не создаст концентрационных лагерей для женщин и детей, как она то сделала поколение назад… во время Англо-бурской войны 20 000 женщин и детей погибли из-за условий, царивших в тех лагерях. Германия же никогда не отправляла женщин и детей в концентрационные лагеря»[635].

Ни одно из его заявлений не возымело действия. В итоге армейский психиатр признал Гесса невменяемым; тот, как рассказывают, отчаянно кричал: «Король Англии никогда не допустит, чтобы такое случилось!»[636] – когда ему насильно вводили успокоительное. И все же 13 ноября он обратился к королю с последней, отчаянной мольбой о помощи и, быть может, о сострадании. «Взывая к защите, обещанной Вашим Величеством, я обращаюсь к Вам, ибо не верю, что британское правительство позаботится о наказании виновных и коренном изменении обращения со мной… Премьер-министр лично принимал все решения, касающиеся меня. С ним приходится согласовывать даже мелочи». Он просил учредить королевскую комиссию для расследования его дела под председательством Гамильтона и умолял, чтобы тому разрешили посетить его, за неимением других контактов с друзьями или семьей, – и описывал свое положение как «зловещий заговор с целью замучить человека и, возможно, погубить его здоровье до конца жизни так, чтобы те, кому вверена его защита, либо не знали об этом, либо не верили в это».

Гесс был убежден, что его держат в заключении, чтобы выбить из него английские мирные предложения «такого рода, которые в здравом уме… никогда не согласился бы передать». И все же он не поддавался давлению – и ради собственной совести, и потому, что верил: Гитлер его не послушает. Задыхаясь от негодования, он писал: «Никогда бы не подумал, что в Англии я могу быть подвергнут тем ужасам духовных и физических пыток, что я описал в своем протесте… я ведь приехал в Англию, полагаясь на английскую справедливость!»[637] – и молил короля о сострадании.

Но и в этом его ждало разочарование. И пусть в декабре он отчаянно взывал: «Величайшее чудо, что я еще не помешался, но нужно спешить. Долго я не выдержу», – Хардинг докладывал Кадогану, что король прочел письмо (в «спешном и… скорее более, чем менее, точном» переводе самого личного секретаря) и оно не произвело на него ни малейшего впечатления. Он счел его не более чем бредом сумасшедшего. «У Гесса, очевидно, мания преследования, – прокомментировал он, – и я не думаю, что тут можно что-либо поделать»[638]. Никаких дальнейших шагов ни по улучшению его содержания, ни по его допросам предпринято не было.

Благодаря политике Черчилля, дававшей газетам полную свободу действий, истории о прибытии Гесса и его связях с Гамильтоном, а через него – и с королем еще 80 лет оставались неиссякаемым источником скандалов и сплетен. После Нюрнбергского трибунала, где его признали виновным в преступлениях против мира и в заговоре с другими нацистскими лидерами, Гесс был осужден Советским Союзом и заключен в тюрьму Шпандау в Берлине. Он оставался в заточении до тех пор, пока в 1987 году, в возрасте 93 лет, ему наконец не удалось покончить с собой. Он так никогда и не объяснил, в чем, собственно, состояла его миссия, и любая дополнительная информация, выуженная из него тюремщиками, по сей день сокрыта в какой-нибудь современной Лубянке.

Гамильтон оставался лордом-стюардом до 1964 года, но его репутация навсегда была запятнана связями с Германией. Ходит апокрифический рассказ о том, как он пытался подать в отставку Черчиллю, сказав: «Господин премьер-министр, поскольку мое имя оказалось связано с Рудольфом Гессом, я считаю своим долгом покинуть пост лорда-стюарда двора Его Величества». На что премьер якобы ответил: «Ну что вы, мой мальчик, этого мы допустить не можем». Потерять одного лорда-стюарда было неприятностью; потерять второго – катастрофой. И катастрофы следовало избегать.

Как и у многих аристократов его круга, его верность королю и стране, возможно, была ослаблена восхищением перед