большинства из нас – так уже было в России». И даже признавая, что «все новое увлекательно, и следует готовиться к “Новой эре”, но не к эре мистера Р.»[602][603], она не теряла своей проницательности. У Монктона хватило такта промолчать, что именно такой популизм и вознес Гитлера к власти.

Указания Черчилля привели Эдуарда в ярость. Еще 19 марта он предлагал: «Если я приношу больше вреда, чем пользы этим жизненно важным англо-американским отношениям, я предпочту уйти в отставку»[604], – и теперь настаивал на этом с новой силой. Он отправил премьер-министру телеграмму, в которой утверждал, что опровержение его скандального интервью лишь привлечет еще больше внимания, и, в противовес убеждению Галифакса, который опасался, что их визит в Америку превратится в балаган, заявлял: «Наш визит [в декабре прошлого года] был в высшей степени достойным, и никакого ущерба британским интересам он не нанес».

В той же телеграмме он нанес удар и по самой Британии, и лично по премьер-министру, когда излил свою ярость по поводу цитаты из журнала Life, где королева назвала Уоллис просто «той женщиной». Зная, что любые нелестные отзывы о королевской семье в прессе подвергаются цензуре, он счел это оскорблением, одобренным на самом высоком уровне, и ответил несдержанно. Он назвал это «не способствующим… усилиям по поддержанию монархической системы в британской колонии» и вновь посетовал на «хроническую аномалию отсутствия у [его] жены того же официального статуса, что и у [него]», – ситуацию, которую он считал «неприятной и унизительной».

Он усмехнулся: «Не стоит напоминать мне о жертвах и страданиях Великобритании… если бы моя скромная просьба[605], переданная Вам Сэмом Хором, была удовлетворена моим братом, я был бы горд разделить эти скорбные и критические времена с моими соотечественниками». А закончил он на ноте личной обиды, обвинив Черчилля в предательстве: «Я и ценил Вашу дружбу, и наслаждался ею в прошлом, но после Вашей телеграммы… и тона Ваших недавних посланий мне трудно поверить, что Вы все еще тот друг, каким были прежде»[606].

Черчилль в ответ переслал копию письма королю и велел расследовать, не была ли Уоллис очернена намеренно. Его помощник, Джок Колвилл, заверил его, что статья в Life вышла без ведома королевы и в любом случае прошла цензуру. Впрочем, душевное спокойствие губернатора Багамских островов не было для премьер-министра главным приоритетом. Пока бомбы продолжали стирать с лица земли британские города, а угроза немецкого вторжения оставалась более чем реальной, и премьер-министр, и король столкнулись с новой опасностью – куда ближе к дому.

Томас Аргилл Робертсон, по прозвищу «Тар», был офицером разведки МИ-5. Он уже имел дело с королевской семьей, когда ему поручили прослушку телефонов в Букингемском дворце во время кризиса отречения[607]. Со своей гнусной задачей он справился с блеском и потому получил повышение, возглавив отдел по работе с двойными агентами – так называемый Комитет XX, – который с началом войны отвечал за немецкую контрразведку.

И вот в поле зрения его отдела еще в 1937 году попал 34-летний Альбрехт Хаусхофер, которого характеризовали как «близкого сподвижника Гитлера… лично знакомого с большей частью нацистской верхушки». Хаусхофер был завсегдатаем лондонского света, не имевшим при этом явных источников дохода. В досье МИ-5 на него высказывалось предположение, что он, «вероятно, занимается сбором разведданных в Соединенном Королевстве… и было бы целесообразно… установить круг его контактов и отследить передвижения»[608].

В 1937 году в Британии жило немало немцев, и, хотя Хаусхофер и числился в списках «представляющих интерес» (особенно из-за его связи с Рудольфом Гессом, правой рукой Гитлера), прямой угрозой национальной безопасности его не считали. Все изменилось три года спустя, когда от него пришло письмо, написанное в самых теплых тонах. В нем он заверял своего адресата: «Моя привязанность к Вам остается неизменной и непоколебимой, что бы ни случилось». После дежурных соболезнований по поводу покойных родственников Хаусхофер упомянул их прошлогоднюю переписку, намекнул на «друзей в высоких кругах» своего корреспондента, а затем предложил новую тайную встречу, возможно в Лиссабоне. «Конечно, – писал он, – я не знаю, сумеете ли Вы так все объяснить своим властям, чтобы они дали Вам разрешение… но, по крайней мере, Вы, быть может, сможете ответить на мой вопрос»[609].

Любой, кто перехватил бы это послание, отправленное через посредника в Уэмбли, был бы встревожен той фамильярностью, с какой высокопоставленный нацист в разгар войны обращался к британскому подданному. И потому было верхом невезения, что адресатом оказался Дуглас Дуглас-Гамильтон, герцог Гамильтон, лорд-стюард короля. Мало того что его довоенная деятельность уже вызывала массу споров, не говоря уже о письме в The Times в октябре 1939-го, где он назвал войну с Германией «ошибочной и бессмысленной», – таким образом выяснилось, что его контакты с немцами не прерывались последние несколько лет. Когда связь между Гамильтоном и Хаусхофером была установлена, МИ-5 попыталась приуменьшить серьезность последствий; в одной из разведсводок высказывалось предположение, что «это, вероятно, не шпионаж, а скорее мирная пропаганда или нечто в этом роде»[610].

Самого Гамильтона уведомили о существовании письма лишь в декабре 1940-го, но МИ-5 подчеркнула, что «нет никаких оснований подозревать герцога». И все же такой вывод казался неубедительным. Даже решив, что «можно с уверенностью утверждать, что А. Х. занимается либо шпионажем, либо иной деятельностью в ущерб британским интересам», Тар по-прежнему считал, что Гамильтона необходимо допросить – хотя бы для того, чтобы исключить его соучастие.

Поскольку Гамильтон служил в Королевских ВВС, Тар написал коммодору авиации Ф. Г. Стэммерсу, главе военной полиции, назвав дело «весьма щекотливым». Он также отметил, что «дата письма [от Хаусхофера] не лишена интереса, ибо примерно в это время блицкриг против нашей страны провалился, и не исключено, что автор письма стремился связаться с Гамильтоном, чтобы прощупать почву на предмет заключения мира». Попросив Стэммерса выяснить, известно ли Гамильтону что-либо о посреднике в Уэмбли или о встрече в Лиссабоне, он добавлял: «Весьма вероятно, что на допросе Гамильтон сможет дать разумное объяснение этому письму, которое все прояснит»[611].

11 марта Гамильтона вызвали в Министерство авиации на допрос, который принял весьма неловкий оборот. К изумлению МИ-5, лорд-стюард не только с готовностью признал свое знакомство с Хаусхофером, с которым он встретился на Олимпийских играх в Германии в 1936 году, но и поведал допрашивавшим, что Хаусхофер представил его Герингу и другим высокопоставленным нацистам. Их знакомство было настолько близким, что Гамильтон даже встречался с родителями Хаусхофера в Мюнхене. Его отец, Карл, был академиком, создателем теории геополитики, ставшей важным подспорьем для экспансионистских планов Гитлера[612]. В досье МИ-5 он проходил как «человек, обладающий огромным влиянием в нацистских кругах».

Гамильтон отзывался о Хаусхофере в самых лестных тонах, называя его «немецким патриотом» и уверяя, будто тот