король и мог описать своего премьера Рузвельту как «великого человека», который «обрел себя как лидер своей страны в это судьбоносное для нее время» и «неутомим в труде»[646]. Учитывая, что президент теперь и сам регулярно общался с премьер-министром, он составил о Черчилле собственное высокое мнение, что, впрочем, не помешало ему спросить у своего посланника и бывшего соперника на выборах, Уэнделла Уилки, встречавшегося с премьером в начале года: «Он что, пьет?»[647][648].

К тому времени, как в августе 1941 года Черчилль и Рузвельт встретились в заливе Пласентия – событие, которое президент позже опишет королю в письме с нотками извинения как «три восхитительных и полезных дня», – Германия уже вторглась в Россию. Кошмар Гитлера – война на два фронта – стал явью. Америка вновь не объявила Германии войну, но этого, впрочем, уже и не ждали.

Вместо этого Атлантическая хартия предложила лишь набор благородных, но пустых банальностей о целях войны. Большинство из них звучали так, словно директор захудалой школы отчитывается о достижениях своего провального заведения: «Работая сообща… обеспечивая нашу самодостаточность… сотрудничая в экономической сфере…» Ничего из этого не имело и близкого отношения к тому, в чем отчаянно нуждалась Британия. Как в бессилии писал король королеве Марии: «И как мы собираемся все это исполнить? К концу войны большинство народов Европы и не вспомнят, что у них когда-то было свое правительство. Америке и нам придется кормить их долгие-долгие годы»[649].

Однако по возвращении Черчилль сумел вселить в монарха больше оптимизма относительно истинных намерений Рузвельта. Король записал в дневнике: «ФДР сказал [Уинстону], что объявлять войну он пока не станет, но будет вести ее вместе с нами против Германии, о чем свидетельствует его решение взять на себя все конвоирование до Исландии. У. был глубоко впечатлен [ФДР] и вернулся с чувством, что теперь он его понимает… [он] без обиняков изложил [Рузвельту] наше положение. Если к весне Россия будет разбита, а Германия возобновит свой блицкриг, все наши надежды на победу и на помощь США обратятся в прах, – если Америка к тому времени не завалит нас самолетами или не вступит в войну». Обсуждалась и возможность открытия еще одного фронта, но, как записал король, «Атлантика была куда лучшим вариантом, и [Черчилль] полагал, что Япония останется спокойной»[650][651].

Премьер-министр, как и подобает историку и политику с многодесятилетним опытом, обычно был проницательным наблюдателем мировых тенденций. Но на сей раз он ошибался. И все же, по иронии судьбы, эта ошибка пошла миру, находившемуся в плачевном состоянии, скорее на пользу, чем во вред.

Герцога Виндзорского приводило в ярость то, что, пока любые его попытки отправиться в Америку наталкивались на стену недоверия или прямого отказа, его брат, герцог Кентский, в конце июля совершил туда и в Канаду официальный государственный визит. Кент был в восторге, назвав свой опыт «фантастическим» и восхитившись «великой работой» страны. Это был первый визит члена королевской семьи на континент с государственными целями после триумфальной поездки короля и королевы двумя годами ранее. Оказанный ему прием был знакомым, но оттого не менее желанным: он стал звездой кинохроники и кумиром восторженных толп. Он показал себя непревзойденным послом своей страны, пусть даже во время визита в Балтимор все старательно обходили стороной тему его вечно скандальной невестки – «нашей Уолли».

В письме к своей подруге Бетти Лоусон-Джонстон, проживавшей в Америке, Кент извинялся, что в его бешеном графике не нашлось времени для встречи, и делился впечатлениями. У него были «бесконечные беседы» с Рузвельтом, которого он нашел «очень приятным», и он сетовал на «ужасную толчею» в вашингтонском пресс-клубе. Его суждения об американцах были далеко не такими теплыми, как те могли бы надеяться. «Они не понимают, что идет война, – замечал он, – и хотят остаться в стороне, не желая расставаться со своей комфортной жизнью. Но они должны делать больше». Он с досадой отзывался о стране – и, косвенно, о ее президенте: «Слишком много болтовни, они не слушают, и они недостаточно прислушиваются к нам, когда мы говорим, что и как им следует производить, ведь боевой опыт-то у нас». В заключение он писал: «Я чувствую себя совершенно вымотанным: я очень много работал и, надеюсь, принес здесь некоторую пользу»[652].

В этом слышалось аристократическое высокомерие его старшего брата, который тоже ожидал, что американцы будут делать то, что им велят. И король разделял это разочарование. 20 октября он даже записал в дневнике: «Последнее время я в подавленном настроении, когда думаю о будущем. Если Германия завоюет Россию, у нее высвободится большое количество дивизий для сражений в Испании, Северной Африке, Турции, на Кавказе и здесь, у нас, весной»[653]. И мрачно предрекал, что зимой немецкая авиация возобновит бомбардировки.

И все же поделать больше было нечего. Руки Рузвельта были связаны, ничего не менялось, и официальный нейтралитет Америки оставался незыблемым. В этих обстоятельствах герцогу и герцогине Виндзорским наконец дали разрешение на турне по Соединенным Штатам в сентябре и октябре, – правда, с непременным условием, что они будут вести себя пристойно и не спровоцируют дипломатического скандала.

В июле герцог писал Монктону, рассуждая о подготовке: «Такая поездка, пусть и сугубо неофициальная, все же потребует немало времени на подготовку и хорошую “прикормку” для прессы». Но что действительно могло встревожить и короля, и Черчилля, так это его убежденность в собственном превосходстве: «Я глубоко убежден, что британцы действовали и продолжают действовать неверно в том, что касается позиции Америки в этой войне и получения максимальной помощи и доброй воли от этой великой страны и ее народа»[654].

Поначалу поездка и впрямь складывалась удачно. 3 октября состоялся приятный обед с Рузвельтом в Белом доме, после которого Галифакс докладывал Черчиллю: «Президент вчера хорошо отзывался о Виндзорах… он сообщил, что герцог настроен очень решительно в отношении войны и победы, и его позиция в целом – огромное улучшение по сравнению с тем впечатлением, что он произвел на президента год назад на Багамах»[655]. И хотя сообщения о расточительности Уоллис в покупках были освещены в газетах с должной серьезностью, ожидавшихся скандалов в основном удалось избежать. 19 октября Галифакс с облегчением сообщал Черчиллю: «[Визит герцога], похоже, прошел гладко, не привлек излишнего внимания, и пресса в целом, за исключением пары бульварных листков, вела себя прилично».

Беспокойство Галифаксу внушал лишь сам герцог. Во время их частной встречи в ходе визита, как описывал посол, тот без умолку жаловался на свой унизительный статус. «Он очень горько переживает, что его “сослали” на Багамы, где, по его словам, отвратительный климат