и предложил пожениться, я сразу согласилась. А у нас с ним не было ни чувств, ни общих интересов, ни планов. Мы с ним продержались, сколько могли, а потом… он ушел.

На секунду я закрыла глаза, а когда открыла, на мамином лице отпечаталась печаль.

– Но он все же бросил нас, – настаивала я, не желая принимать оправданий. – И мое рождение послужило триггером.

– Триггером послужила другая женщина, которой он увлекся, – просто сказала мама, – а не твое рождение. Ты тут совершенно ни при чем. Рано или поздно это все равно случилось бы, – она снова сделала глоток. – И ты знаешь, я его не виню, я его не любила, на самом деле даже едва терпела и испытала облегчение, когда он принял решение разорвать отношения.

У меня в горле появилась горечь, то ли от того, что мама так и не познала любовь, то ли от того, что отец ушел к другой женщине и не вспомнил про своих детей.

– Но ведь были еще мы, – не выдержала я, – его дети. Он забыл про нас.

Мама схватила мою обертку, зачем-то потеребила ее, тряхнула головой, словно решась на что-то, на секунду закрыла глаза, а затем выдохнула и выпалила, будто сказанные быстро, ее слова могли меньше ранить.

– Он не забыл.

– Что? – от изумления я привстала на стуле.

– Я заставила вас думать, что он забыл, – я потеряла дар речи. – Не показывала вам его письма и открытки, не дарила игрушки, которые он присылал ко дню рождения. А когда мы переехали в Москву, все концы ушли в воду сами собой.

Мой мир только что перевернулся вверх тормашками. Словно все, на чем основывались мои убеждения, теперь было шатким.

– Но… почему? – я не могла поверить в то, что только что услышала.

– Наверное, моя гордость все же была уязвлена, – она помедлила, – в тот момент я не понимала, чего вас лишаю. Мне хотелось наказать его. А потом… потом я убедила себя, что для вас так будет лучше, меньше боли от осознания, что он живет с другими детьми.

Я обдумывала мамины слова, оглушенная ее признанием. Это меняло если не все, то многое. Мы молчали несколько минут, потом я сказала:

– У меня два вопроса.

Мама кивнула:

– Конечно, задавай.

– Аня и Маша знают?

Мама отрицательно покачала головой, но добавила:

– Похоже, что наступило время им все рассказать.

– И второй вопрос. Сохранилось ли что-то из того, что он присылал?

Мама сделала еще глоток, откусила от пирожка, который лежал рядом на тарелочке.

– Осталось три письма. Он прислал их десять лет назад, незадолго до того, как мы переехали в Москву. По письму для каждой дочери. Для вас, – она грустно улыбнулась. – Я знала, что этот момент когда-нибудь наступит, и мне придется рассказать вам правду, поэтому сохранила их.

Она встала и вышла из комнаты, оставив меня раздавленной открывшейся правдой. Что ж, зато эта новость напрочь вытеснила из моей головы мысли о Роберте и нашем невозможном будущем.

Мама тихо вошла в кухню и протянула мне старый помятый конверт, на котором круглым почерком было выведено:

Розовой Мире,

г. Воронеж, ул. Ленина д. 110 кв. 31.

Чуть ниже был указан обратный адрес – письмо пришло из Мурманска.

Я взяла конверт и только сейчас заметила, как дрожат мои руки. Не могу его сейчас читать. Не здесь. Не при маме.

– Прочитаешь позже, – предложила она, и я была ей очень за это благодарна. – Знаешь, Мира, – продолжила она, – я никогда не лезла в твою жизнь, потому что видела, насколько ты независима – всегда сама принимаешь решения, иногда не самые удачные, но тем не менее у тебя получается справляться с последствиями. И все же я должна тебе кое-что сказать. В жизни все сложно и просто одновременно. Нужно всегда помнить об этом. Как и о том, что отношения с вашим отцом – это мои ошибки, не твои. Твои решения не должны быть основаны на них. Попробуй полюбить кого-то и учись позволять любить себя. Это очень страшно, особенно когда перед глазами неудачный пример. Но ты сильная, и ты справишься. Я уверена, что ты можешь оставить позади все, что мешает тебе быть счастливой. Моя дочь заслуживает самого лучшего мальчика и самой романтичной истории. Мира, ты такая красивая, умная и упорная, я уверена, что ты найдешь достойного парня, – мама снова улыбнулась, и теперь в ее глазах не было грусти. Она погладила меня по щеке, и от этого простого жеста из моих глаз хлынули слезы.

Всхлипывая и рыдая, я выдавила:

– Я запуталась, мам. Я люблю его настолько сильно, что не смогу больше прожить и дня без него. И он любит меня. Но… мы не можем быть вместе.

Мама сочувственно кивнула и сказала только одно слово:

– Расскажешь?

И меня прорвало: я перескакивала с одного на другое, рассказывая, как мы с Робертом были врагами много лет, находясь в бесконечной ссоре, а потом случилась встреча в Стокгольме и то, что я узнала, что он скоро станет отцом. И то, как я решила отомстить ему, влюбив в себя и бросив. Но незаметно сама влюбилась. И как Роберт признался мне первым, как тверд и чист был в своих чувствах, как он предлагал встречаться и найти способ построить отношения, и как я ушла, оставив его, потому что не смогу быть с ним, зная, что он бросил ребенка. А если это и не так, и он в самом деле ничего не знал о малыше, пока я ему не рассказала, то это не меняет дела, потому что я не хочу стоять между ним и его ребенком, потому что семья – это самое главное в его жизни.

Мама слушала, не показывая ни удивления, ни осуждения. Просто слушала. Так, как обещала. А когда я выговорилась, она подошла, села рядом и обняла меня. Так, обнявшись, мы сидели долго, пока в замке не повернулся ключ и не послышался бабушкин голос:

– Ну и кто тут разбросал вещи?

Мама подмигнула мне и добавила шепотом:

– Иди умойся и постарайся успокоиться.

Я поцеловала бабушку в морщинистую щеку.

– Забежала попить чаю с мамой, уже убегаю, – бросила я и, накинув куртку, выскочила из дома.

На улице я набрала Мишу, особо не надеясь, что она возьмет трубку, но она ответила почти сразу:

– Мира, – облегченно выдохнула она. – Как ты?

– Пойдет, – сказала я. – Слушай, звоню тебе с просьбой.

– Конечно, слушаю.

– Мне нужно где-то уединиться на некоторое время. Дома не вышло…

– Можешь идти