– Я не могу сказать, – из моих глаз снова потекли слезы.

– Почему? – удивилась Миша.

– Прости, я и объяснить не могу, – закрыла лицо руками.

Я ожидала шквала вопросов, но их не последовало. Она просто обняла меня и уткнулась лбом куда-то мне в бок. Так мы и сидели. Наверное, долго, пока в дверь не забарабанили:

– Миша, – голос Макса был встревожен. – Ты здесь?

– Да, мы немного заняты.

– Я извиняюсь, но мне кажется, там возник вопрос, который я без тебя не могу уладить. Подойдешь на секунду?

Она заколебалась, и я сказала:

– Иди. Со мной уже полный порядок.

– Ты уверена?

Я кивнула.

Она встала на ноги, и тут ее взгляд упал на полку.

– О-о-о, – воскликнула Миша. – Сто лет не видела эту ручку. Думала, она потерялась, – она схватила ту самую ручку с гравировкой и сунула прямо мне в лицо. – Представляешь, нашлась. Роб ужасно обрадуется. Это ведь подарок родителей.

Родителей? Родителей?! Господи, почему я никогда раньше об этом не слышала? Я стащила ее, думая, что это сувенир от поклонницы… Я бы никогда не сделала этого, если бы знала, что это память о родителях, которых не стало!

Мой невидящий взгляд скользил по Мише, ручке и телефону в ее руке. Макс продолжал барабанить.

– Иду, – крикнула Миша и добавила: – Отправила Роберту фото удивительной находки.

В ушах загрохотало от его имени и от того, как она его произнесла.

Телефон моргнул, и подруга рассмеялась:

– Роберт, конечно, ненормальный. Отправила ему фотку ручки, которую он сто лет как потерял, а он спрашивает, не ты ли сидишь на заднем фоне.

В ушах у меня не просто гремело, стук сердца был таким ошеломляющим, что я приложила руку к правому уху. Может быть, эти удары будут такими сильными, что я просто оглохну? Чтобы никогда снова не слышать его имя, потому что, кажется, я не смогу жить по-другому.

Миша сказала что-то еще, но тут и мой телефон ожил, на экране появилось имя Эрика. Он набрал мне в первый раз с тех пор, как я уехала. Если честно, мне не хотелось с ним говорить, вообще ни с кем, поэтому я продолжала смотреть на экран, а телефон все звонил, и звонил, и звонил.

Поскольку Макс был готов выломать дверь, Мише пришлось выйти из комнаты. Прикрывая комнату, она спросила его вполголоса, но я услышала:

– Роб говорил тебе что-нибудь об Эрике? Кажется, он как-то упомянул, что познакомился с каким-то шахматистом в тот вечер, когда они с Мирой ругались из-за клюшки.

Ответ Макса я не разобрала, да мне и не нужно было. Я сама догадалась: Миша решила, что у меня роман с Эриком. Наверное, так даже лучше. Будет меньше вопросов.

Глава 25

– Древнейшая письменная реликвия на шведском – рунический камень, датированный восьмисотым годом нашей эры. По всей территории Швеции разбросаны камни с надписями, которые были созданы, когда эти места населяли викинги.

Лектор прохаживался по аудитории, кидая грозные взгляды на болтающих студентов. Лера и Лена сидели на максимальном расстоянии от меня, вчера я сдала их работы, и теперь они снова делают вид, что меня не существует. В целом, не очень-то и хотелось, но если копнуть поглубже, то неприятно, да. Я сидела одна за последней партой и, не слушая про надгробия с вырезанными на них рунами, выводила на руке свою любимую надпись «Man lever bara en gång», что значит «Живешь только раз». И думала, что теперь для меня это не девиз, а пустые слова, потому что на самом деле они не обо мне. Я не смогла прыгнуть в океан счастья и наслаждаться каждым прожитым днем, не смогла выбросить Кристину из головы и не смогла рискнуть. Но положила на алтарь справедливости любовь. Свою и Роберта.

После вечеринки у Миши, с которой я выползла в слезах, я стала скрываться от Миши и Арины, с завидным упорством названивающих и зовущих на встречу. Список причин по которым мы не можем встретиться, заканчивался: в первый день у меня дома накопилось много дел, во второй я должна была срочно дописать курсовые работы, и сегодня у меня запись к врачу. Все, на завтра отговорок нет. Если они будут настаивать, придется соглашаться, ну или закрыться дома, залезть под диван и выключить свет. Самое обидное, что под диваном почти нет места, свет не выключишь, потому что у нас все время кто-то ходит, да и закрыться не получится именно по этой же причине. Приватностью в нашей квартире и не пахнет.

Поэтому нужно придумать какую-то убедительную отговорку. Иначе при встрече подруги сразу заметят, что со мной не все ладно, да, собственно, мои красные глаза сами им все расскажут. Это дома и на учебе я могу плести кружева, придумывая истории о страшной аллергии, возникшей буквально из вакуума. Но Миша точно знает, что никакой аллергии у меня нет, так что этим ее не проведешь. Может, свалить на Эрика? Пусть это он разбил мне сердце и заставил страдать? Не знаю, насколько убедительно у меня получится выдать эту легенду, но шансы, наверное, есть. К тому же, Миша уже предполагала, что все дело именно в нем.

Я проводила ручкой по выведенным буквам «Man lever bara en gång» снова и снова, думая о том, как была несправедлива к Роберту, стащив подарок его родителей. Мне казалось, он не способен на настоящие чувства, и когда-то я обвиняла его в черствости и гиперопеке по отношению к сестре. Теперь мне многое стало понятно, я увидела его с другой стороны: его наспех прикрытую грубостью боль от смерти родителей, страх не попасть в НХЛ, спрятанную за семью замками мечту о большой семье.

А сейчас я должна хотя бы себе признаться в чем-то очень страшном, совершенно непостижимом. Во время полета из Стокгольма я мечтала позвонить Роберту и сказать, что на одну сотую процента верю, что он ничего не знал. И если он докажет, убедит, не знаю, поклянется на священной клюшке, то, может быть, я… то, может быть, у нас есть будущее… Но затем вспомнила, что у него есть ребенок, а этот факт уже нельзя изменить. Он найдет Кристину, увидит своего сына, и все. Его жизнь перевернется. На этой шахматной доске, в этой партии, места для меня не будет. Это конец. Эндшпиль. В шахматах термин «эндшпиль» означает конец игры. Момент, когда уже ничего нельзя изменить, можно лишь смириться с расстановкой фигур