Turritopsis nutricula после всех этих перечисленных научных действий (блямканье, колыхание и размножение) возвращается к ювенальной стадии – таким образом нагло избегая смерти.

Но и это еще не конец! Самое возмутительное, что весь этот цикл Turritopsis nutricula может повторять, как утверждают ученые, бесконечно. Становясь тем самым потенциально бессмертной. Что меня, в свою очередь, как вы понимаете, сильно расстраивает. Я, может, тоже хочу быть все время гибким и без перхоти. Но нет.

К слову сказать, страх старости – это вообще одна из основных мук человечества. На этом, как вы знаете, добрая половина русских сказок построена. Послал царь Иванушку за молодильными яблоками, велел другой царь – по наущению шамаханской царицы – поставить в государственном дворе три котла: один с ледяной водой, другой с кипятком, третий с молоком – да и сварился заживо.

Не знаю, как там с царями, а для нас это проблема первостепенной важности.

Дело в том, что мы перестали взрослеть.

Даже в самых жестоких игрищах (типа войны и взаимной ненависти) мы ведем себя как дети. А уж во всем остальном и подавно. Стареть неприлично. Стареть постыдно. Стареть невыгодно. Вот что говорит нам окружающий нас мир. И это с его стороны глупо. Ведь старость – это вершина жизни. Твой личный Эверест. Ты больше не молодишься, не ищешь любви, ты вдруг понимаешь, что есть на земле дела поважнее. И просто сидишь с палочкой у подъезда и обзываешь всех проститутками.

Завидная участь!

Однако мы и этого лишены. И этому есть объяснение.

Дело в том, что мы больше сегодня не доживаем до того возраста, когда мир нам становится известен. Раньше как? Раньше жил аксакал, ходил в своей бараньей шапке, кушал ягненка, учил молодежь, пил вино, передавал, так сказать, законы и традиции. И до последней старости своей тихой сапой доживал. Потому что рядом и на много лет вперед были те же бараны, те же шапки и то же вино.

Еще моя прабабушка (пережившая революции, войну, сталинские репрессии, да-да, у нее мужа забрали), несмотря на то что мир так быстро менялся социально, до традиционной старости тоже дожила. Сподобилась. А мы уже нет.

Мы доживем только до дряхлости. Потому что мир окончательно сорвался с катушек и обновляется быстрее, чем мы это можем понять и усвоить.

Я люблю сегодняшнюю жизнь. И не хотел бы жить ни в какую другую эпоху. Мне очень здесь интересно. Мне тут хорошо. Это мое. Но оглянитесь вокруг. Гаджеты, принципиально новый способ общения в сети, виртуальная реальность, пластическая хирургия, бесконечно расширяющийся мир. Мы теперь больше не взрослеем, мы навсегда остаемся молодыми. Потому что как ни крути, но основная лакмусовая бумажка для определения наличия в тебе раствора молодости – это принцип «мне неизвестно». А мир, в котором мы сейчас живем, как раз и стал для нас окончательно неизвестным. И известным уже не будет. В нем нет больше ничего (в его подкладке, в изнаночной стороне бытия), что позволило бы нам сказать: «Я жил на этом свете очень долго».

У Ахмадулиной была такая фраза: «Я жила на этом свете и старалась быть лучше». Но даже у нее не сказано, что жила она долго. Так и мы.

Мы можем сказать: «Я устал жить», «Мне незачем больше жить», «Я не знаю, как дальше жить», но «Я жил долго» – сказать не можем. Потому что у нас нет этого ощущения.

У нас есть только этот хищный, все пожирающий на своем пути зверь нашей затянувшейся молодости. Он придет, обнюхает нас, скривится, но даже он, всепожирающий, нас есть уже не будет.

И тогда за ним по пятам – как падальщик на запах трупа – на это наше невзросление придет еще один хищник. Этого падальщика зовут надежда.

…Есть такое американское выражение: «Ушел один автобус, придет другой». Типа не унывай.

Закончилась одна любовь – подожди, придет другая. Потерял работу – не переживай, что-нибудь подвернется. Исчез дар – найдешь еще какое-нибудь занятие по душе. (Как будто дар – это хобби, а не проклятие. Смешные люди.)

Вот мы все и надеемся, ищем замены, питаем иллюзии, не ставим точку. Хотя еще искусствовед Николай Пунин, муж Ахматовой, говорил своим впавшим в апатию друзьям: «Не теряйте отчаяния!» И сама Анна Андреевна любила это потом за ним повторять.

А другая женщина, тоже не с самой легкой судьбой, не раз говорила вдове еще одного поэта, а именно Надежде Яковлевне Мандельштам: «Не рассчастливливайтесь, Наденька. Мы выжили только потому, что не были оптимистами».

Мне очень нравится эта идея. Я за то, чтоб отказаться от надежды.

Да-да. От-ка-зать-ся от на-деж-ды. (Скажу по слогам.)

За то, чтоб отказаться от любви. Отказаться от молодости.

Потому что это ощущение, что ты еще молодой, сбивает тебе оптику. Не дает стать мудрым.

В этом смысле мне нравится безапелляционность моей жестокой собачки.

Недавно ее стерилизовали (было подозрение, что что-то не так с ее женскими делами, боялись потенциальной онкологии), так она пролежала под наркозом полдня, несколько раз описалась, потом оклемалась, стала бегать, опять скандалить, кричать с балкона на людей и собак, и, кажется, у нее еще больше испортился характер.

Так иногда, когда я рассироплюсь, разнежусь, расплачусь, растревожусь, насмотревшись свадебных фоточек какого-нибудь Юрия Владимировича в лифте или Софьи Николаевны в кафе, то подойду к окну, открою форточку, кудряшками последними встряхну и скажу эдак с надеждой, с оптимистической хрипотцой:

– Ну ничего! Ушел один автобус, придет другой!

– Угу, – ответит Чуня откуда-то снизу. – Похоронный.

И мне сразу становится легко.

Крики в ночи

Бессонница неприятна не тем, что потом весь день как снулая рыба. Не тем, что ты себе не принадлежишь. А тем, что ты неуместен.

Ты – обезьяна, ночью ты должен спать. Изредка вскрикнуть, если услышал треск под мягкими лапами тигра. Или встрепенуться от крика соседа: «А! А! Где? Что случилось?» – «Ничего не случилось, спи, мне приснилось!» Половить блох, почесать за ухом, может быть, пнуть соседа-истерика. И опять. Нежные, путаные сны примата.

Но вот ты не спишь. Тьма веков, толстый слой тысячелетий, миллионы лет отделяют тебя от твоего пугливого пращура, и он спит (в древней известковой могиле, в ядовитых испарениях когда-то бывшего озера без названия), а ты нет.

Потом его найдут, этого твоего предка (кости странного существа давно уже были обнаружены на дне древнего озера в провинции Хэбэй неподалеку от русла современной реки Янцзы), пронумеруют, припишут