во главе с Евтушенко провели в отдельный зал. Сели. Но безумный Евтушенко говорит: «Поэт не должен сидеть отдельно от своего народа». Потащил нас в общий зал, где нет ни единого свободного места, но директор попросил – и все потеснились. Нам поставили столик «среди народа». Бродский был печальный, усталый и через час ушел. Понятно? В Ленинград он уехал через пятнадцать дней и все эти две недели постоянно встречался с Евтушенко. <…> Другой раз Женя ему говорит: «Ты очень плохо одет, у меня есть английский костюм, который я почти не носил, он на тебя…» Этого Бродский ему не простил».

Надо сказать, что эту версию Рейна сам Евгений Евтушенко оспорил: «Мы встретились в грузинском ресторане «Арагви». Любимец Ахматовой был одет слишком легко, поеживался от холода, и я инстинктивно снял пиджак и предложил ему. Он вдруг нервно залился краской: «Я не нуждаюсь в пиджаках с чужого плеча»».

Все!

Но анекдоты уже не остановить. Они сыплются и сыплются. И то Евтушенко сделал не так, и это. Меня смешат эти упреки Евгению Александровичу. Ему досталась слава, достался отзвук славы, достались его пиджаки, досталась анекдотичность. А ты сперва заслужи себе анекдотичность.

За тридцать мне. Мне страшно по ночам.

Я простыню коленями горбачу,

лицо топлю в подушке, стыдно плачу,

что жизнь растратил я по мелочам,

а утром снова так же ее трачу.

Когда б вы знали, критики мои,

чья доброта безвинно под вопросом,

как ласковы разносные статьи

в сравненье с моим собственным разносом,

вам стало б легче, если в поздний час

несправедливо мучит совесть вас.

Перебирая все мои стихи,

я вижу: безрассудно разбазарясь,

понамарал я столько чепухи…

а не сожжешь: по свету разбежалась.

Соперники мои,

отбросим лесть

и ругани обманчивую честь.

Размыслим-ка над судьбами своими.

У нас у всех одна и та же есть

болезнь души.

Поверхностность ей имя.

Если верить ученому Татьяне Черниговской, то нашему мозгу все равно: происходят ли реальные события, или человек фантазирует, или вспоминает, или читает книгу, или смотрит фильм, – переработка этой информации произойдет типичным для нейронов образом. Так же бывает и с галлюцинациями. Они, видения, для мозга имеют равную ценность со всей остальной информацией.

Если фиксировать работу мозга у человека, страдающего слуховыми галлюцинациями, то можно увидеть на томографе такую же активность в определенном участке мозга, как и у нормального человека, слушающего в этот момент реальный голос. То есть доказывать человеку, что чертей, ангелов, Бога нет – бессмысленно: он-то их видит, слышит, чувствует их и ощущает тактильно. Поэт – это тот, кто создает свою реальность. Засунь его в томограф, и тот покажет чудеса. С такой же активностью мозга на дисплее, как если бы черт или ангел сейчас в реальности явились ему, сердешному. Не верь глазам своим! Потому как глаза смотрят, а мозг видит. Но и мозгу не верь – его легко обмануть.

Это похоже на всю историю жизни Евгения Евтушенко. «Не верь глазам своим!» Он как будто двоится. Во всей его жизни есть какая-то двойственность.

Даже разные сведения о дате рождения приводятся: 1932 и 1933 годы. И место рождения тоже мерцает: то станция Зима, а то Нижнеудинск. А уж про отношение к нему разных людей и говорить не приходится: оценки совершенно диаметральные. Да и эта его жизнь – на две страны.

«Я почему-то всегда чувствовала в нем это, – говорит одна моя знакомая. – Вчера видела ночью фильм о нем, о конфликте с Бродским, которого Евтушенко обвинял в надуманном усложнении мысли, в желании сотворить загадку на ровном месте».

Я очень люблю такие вещи. Надо внимательно разматывать клубок чужих претензий к другим людям, к мирозданию: там и таится мерцающий ответ, неожиданная разгадка. «И разгадка жизни моей», – сказала однажды Ахматова. Да-да, разгадка нашей жизни в наших попытках запутать ее. Так и должно быть.

«Евтушенко видела в жизни всего раз. В Гоголь-центре был вечер года два назад. Читал многое по памяти и свою «Дору Франко» – по книжке, но редко заглядывая. Мне показалось, что он старался быть честным. В этом чтении, в ответах на вопросы, в размышлениях, в своих оценках и переоценках людей. Мне очень запомнилась тогда эта нота честности. Сознательного к ней стремления у него. Почти три часа без перерыва. Это было очень увлекательно», – говорит слушательница.

Иногда мнение просто слушателя и просто читателя важнее всех усмешливых воспоминаний современников ближнего круга. Что нам может дать «ближний» круг? Только иронию по отношению к нам и обвинения в самопиаре. Тоже нашли себе, понимаешь, оскорбление! В конце концов, и сам Евтушенко обвинял того же Бродского в самопиаре. И ничего!

Вообще, как раз обвинения Бродского в его самопиаре мне не кажутся справедливыми, хотя, безусловно, сам Евтушенко очень об этом заботился и постоянно делал себе этот злосчастный самопромоушен. Но это как раз нормально для такого невероятно энергичного и честолюбивого человека. Надо продавить под себя мир, продавить Вселенную. Надо воспламенить себя. Но нам? Что нам за дело до этого? Будем как дети.

Кстати, о детях. Помню, моя знакомая (по рассказам ее о своем детстве помню) долгое время тревожилась и любила загадочную песню про «котятки русские больны». Ну доброе сердце было у девочки! Кто ее осудит?

Потом уже догадалась, когда подросла. «Хотят ли русские войны?» – пелось в этой песне.

Метался я… Швыряло взад-вперед

меня от чьих-то всхлипов или стонов

то в надувную бесполезность од,

то в ложную полезность фельетонов.

Кого-то оттирал всю жизнь плечом,

а это был я сам. Я в страсти пылкой,

наивно топоча, сражался шпилькой,

где следовало действовать мечом.

Преступно инфантилен был мой пыл.

Безжалостности полной не хватало,

а значит, полной жалости…

Я был

как среднее из воска и металла

и этим свою молодость губил.

Пусть каждый входит в жизнь под сим обетом:

помочь тому, что долженствует цвесть,

и отомстить, не позабыв об этом,

всему тому, что заслужило месть!

Боязнью мести мы не отомстим.

Сама возможность мести убывает,

и самосохранения инстинкт

не сохраняет нас, а убивает.

Поверхностность – убийца, а не друг,

здоровьем притворившийся недуг,

опутавший сетями