На частности разменивая дух,

мы в сторону бежим от обобщений.

Теряет силы шар земной в пустом,

оставив обобщенья на потом.

А может быть, его незащищенность

и есть людских судеб необобщенность

в прозренье века, четком и простом?

Еще из сплетен. Относительно недавних. Когда у Евтушенко выходила книга в одном видном издательстве, он позвонил редактору. (Редактор – Евгений Никитин, мой знакомый, так что все почти документально.)

«– Евгений, – сказал Евтушенко, – очень важные новости: я написал еще сто стихотворений. Я сейчас их вам пришлю! Их надо обязательно включить. Это мои лучшие стихи! Я сам поразился, когда их написал. У меня слезы выступили!

– Евгений Саныч, книга уже в печати. Я ничего сделать не могу.

– Как это – не можете? Вы не понимаете. Это очень важно – включить эти стихи. Это ваша обязанность перед русскими людьми, ваша миссия, Женя.

– Давайте через полгода сделаем переиздание и дополним книгу.

– Это будет обман тех, кто купит первый вариант. Они не прочитают главные стихи. А эти стихи – главные. Я все в себе переворотил, чтобы написать эти стихи.

– Евгений Саныч, но книга уже печатается. Я технически не могу ничего сделать.

– Я все понял, – сухо сказал Евтушенко. – Соедините меня с директором издательства.

– С директором издательства?!

– Да, Женя, с NN соедините!

– Евгений Саныч, я не могу.

– NN был для меня так же недостижим, как Путин, – замечает в скобках мой несчастный приятель. – Совершенно запрещалось кого-то к нему направлять.

– Как это – не можете? – спросил Евтушенко.

– У меня нет таких полномочий.

– То есть с Кеннеди и Киссинджером я мог связаться, а с директором вашей конторки не могу? – саркастически спросил он.

– Киссинджера после этого не могли уволить, а меня уволят. А мне семью кормить.

– Женя, вы – преступник. Вы – коллаборационист. Вы ставите личные интересы выше литературы. С вами я больше не работаю.

С этими словами он бросил трубку. Правда, надо отдать ему должное, в следующий приезд в Москву Евтушенко начисто об этом забыл. А еще через год, когда я перестал работать в этом издательстве, забыл и о моем существовании в природе».

Конец цитаты.

Очень мне нравится мысль поэта Игоря Караулова. Не Евтушенко придумал советскую туристическую поэзию. Ее основы заложил еще Маяковский, а дань ей отдали многие – и даже Николаю Заболоцкому на склоне дней довелось стихотворно отчитаться о командировке в Италию. Но Евтушенко в итоге превратил – при кротком непротивлении и даже финансовом содействии властей – поэтический туризм практически в дело жизни. Он объездил многие десятки стран, непременно стремясь убедиться, что в каждой стране живут красивые девушки, цветет прекрасная природа и готовятся вкусные блюда, но при этом все: и девушки, и цветы, и жаровни – тоскует о Ленине и социалистическом переустройстве общества.

Честно говоря, меня это совсем не удивляет. Ни телефонная сцена в редакции, ни вклад в туристическую поэзию. Понятно, что в человеке все время стучал этот мотор. Поэт – это вообще не тот, кто стихи пишет. И уж точно не тот, который пишет хорошие стихи. Поэт – это больное животное. Прислушивается, нюхает, пытается угадать. Припал брюхом (не ухом, это важно) к земле. И вдруг катается по ней, собирает репьи.

Или наоборот. Торгует телом, лицом. (Ну, в иносказательном смысле, расслабьтесь.)

От поэта вообще нечестно и бессмысленно ждать приличия. Он изначально бесстыден и непристоен.

Кстати, помните эту первую цитату, с которой все начиналось?

За тридцать мне. Мне страшно по ночам.

Я простыню коленями горбачу,

лицо топлю в подушке, стыдно плачу,

что жизнь растратил я по мелочам,

а утром снова так же ее трачу.

У Ахмадулиной есть похожее. Про тридцать лет. Видно, люди с эстрадной судьбой сильно вопрос возраста чувствуют. (Хотя кто его не чувствует? Вот Пушкин тоже в тридцать лет писал, что прошла младость, рифмовал, кстати сказать, со словом «радость». Да и Бродский, не к ночи помянутый, тоже унывал: «Старение мое, старение, где ты, ног моих стройных струение?»)

И вот именно Ахмадулина и сказала об этом со всей данной ей отвагой. (Я вообще их очень люблю. И Ахмадулину, и отвагу.)

– Друзья мои, мне минет тридцать лет,

увы, итог тридцатилетья скуден.

Мой подвиг одиночества нелеп,

и суд мой над собою безрассуден.

Бог точно знал, кому какая честь,

мне лишь одна – не много и не мало:

всегда пребуду только тем, что есть,

пока не стану тем, чего не стало.

Так в чем же смысл и польза этих мук,

привнесших в кожу белый шрам ожога?

Уверен в том, что мимолетный звук

мне явится, и я скажу: так много?

Затем свечу зажгу, перо возьму,

судьбе моей воздам благодаренье,

припомню эту бедную весну

и напишу о ней стихотворенье.

Сейчас как раз весна. Евтушенко умер первого апреля. Как всегда, всех обманув.

Спасибо ему за то, что был. И так ярко жил. Дразнил нас, смешил, восхищал, оставлял равнодушными и раздражал.

Все, что останется от нас, – анекдот.

Анекдот тьмы.

У той черты

Пастернак кормил с рук клавиши. То есть музыку. Я – только литературу. Пастернак – гений, я нет: он меня обскакал.

Зато я помню, что говорил Мандельштам про чтение стихов со сцены.

Это известная история.

Во «Второй книге» Надежды Мандельштам (одна из лучших книг ХХ века: злая, яростная, беззащитная и несправедливая во многом) Надежда Яковлевна приводит ответ Осипа Эмильевича на свой вопрос: «А какая профессия противоположна работе поэта?»

Мандельштам подумал секунды три и сказал: «Актер».

И точно.

Есть в своих стихах что-то стыдное. Не в том смысле, что ты занимаешься в этой жизни чем-то постыдным. Хотя, конечно, занимаешься. Писать стихи – это занятия не для мужчин. Мужчина мамонта заваливает. Или плотину строит. В крайнем случае собирает плоды, чтобы принести своей самочке: одна из причин нашего человеческого прямохождения. Это не я придумал. Это палеонтологи о такой версии говорят. Самочки древних протолюдей отдавали предпочтение тем самцам, которые приносили им любовную жертву. Бананы, кокосы, манго. Кто больше сможет принести, тому и приоритет. Выяснилось, что легче приносить сразу много плодов. Встав при этом на задние лапы. Так эволюция одобрила брачную проституцию.

Но вернемся