дружбы, если мы подружимся при более близком знакомстве. Никакой любви, никакой романтики, пока смерть не разлучит нас.

Не знаю, что заставило меня поклясться именно так, почему я не попросила Тимофея поклясться в том, что он не будет приставать ко мне, а сделала акцент на наших отношениях в целом. Казалось, моя душа сама нашептывает то, что нужно сказать, а я лишь оформляю смысл в слова. Во всяком случае, я почему-то чувствовала, что сказать нужно именно это. Хотя, быть может, реальность была намного прозаичнее, и на деле клятва была очередным бредом измученной температурой больной девчонки.

Все время, пока я говорила, Тимофей, прикрыв глаза, кивал, соглашаясь с каждым словом. Когда я закончила, парень тихо, но не менее твердо повторил:

– Клянемся, что между нами никогда не будет романтичной любви, ни чистой, ни грязной. Никакой романтики, пока смерть не разлучит нас.

Наверное, ни одна клятва в мире не приносилась еще в таких условиях: два подростка в маленькой старой ванной маленького старого хостела стояли друг перед другом с измученным видом и обещали, что никогда друг друга не полюбят. Но в тот момент мне почему-то казалось, что в моей жизни еще не было ничего более важного и торжественного.

Это и есть та клятва, которая сделала нас друзьями, которая заставляет подавлять бабочки в животе, даже если они возникают. В последовавшие три года я не раз задумывалась, судьба это или наш выбор. Полюбили бы мы с Тимофеем друг друга, если бы не поклялись? Или судьбой нам было предназначено стать друзьями, не более и не менее того? К счастью или к сожалению, на эти вопросы ни я, ни он никогда не узнаем ответ.

* * *

Покончив с клятвой, мы какое-то время просто стояли и смотрели друг на друга. Первой не выдержала я. Снова обхватила себя руками и тихо сказала:

– Так, ну теперь мы умрем, если нарушим клятву. Думаю, теперь я могу тебе доверять, а ты можешь помочь мне…

Мне все еще было очень неловко просить о такой помощи, и моим щекам стало жарко – теперь не от температуры, а от смущения. Больше не решаясь сказать ни слова, я потянулась к пуговицам на рубашке и попыталась расстегнуть хотя бы одну.

Пальцы, которые, как я теперь видела, распухли от несформировавшихся струпьев и пузырей, не сгибались и больше напоминали уродливые толстые палки, чем части человеческого тела. Когда один из пузырей лопнул, задетый пуговицей, и из него полилось нечто отвратительное, руку снова обожгло волной боли. Я прикусила язык, чтобы не закричать и не выругаться в третий раз за вечер.

Тимофей снисходительно вздохнул, будто увидел жалкие попытки маленького ребенка сделать то, что ему пока не под силу.

– Можно? – мягко спросил парень, потянувшись ко мне и снова максимально аккуратно накрыв мои руки своими.

Он собирался помочь мне вымыться – едва ли было бы хуже, если бы он помог и раздеться.

– Да, – выдохнула я.

Тонкие нежные пальцы Тимофея, полная противоположность грубым из-за постоянных лазаний по деревьям, а теперь и израненным моим, заскользили по рубашке, ловко избегая тех мест на моем теле, прикосновения к которым вызвали бы у нас обоих еще больший прилив смущения. По коже у меня, однако, все равно бежали мурашки, а сердце бешено колотилось, и я очень надеялась, что парень этого не замечает.

Через пару минут все пуговицы были расстегнуты, и половины рубашки обнажили мое нижнее белье и часть тела. Слишком большую часть, как мне показалось, и во рту тут же пересохло. После убийств и ранения мне, в сущности, это должно было быть безразлично, но, очевидно, в тот момент моему мозгу казалось, что куда проще думать о том, как стыдно просить парня помочь принять душ и стоять перед ним обнаженной, чем чувствовать вину или страх, вспоминая опасные приключения последних дней.

Видимо, заметив мое смущение, Тимофей сказал:

– Слушай, можно сделать это позже или все-таки подождать, когда ты выздоровеешь, если тебе неловко. – От этих слов он и сам слегка покраснел, а затем, немного подумав, уточнил: – Просто я немного спокойнее к этому отношусь. Я за то время, пока пытался учиться медицине, привык видеть людей… разными.

«Нет, лучше теперь, когда меня уже не отвлекает температура, я буду думать о том, как мне стыдно, чем хотя бы на миг задумаюсь о том, что сделала, и о том, что чуть было не сделали с нами!»

– Я тоже спокойно отношусь, – ответила я вслух и сняла рубашку.

Еще через долгие несколько минут, показавшиеся часами, на пол полетели разорванная юбка и ленточка, связывавшая косу. Длинные волосы рассыпались по моим плечам. Частично грязные, частично спутанные, они почти полностью закрыли спину до пояса, и я почувствовала себя немного спокойнее. Однако на то, чтобы снять что-то еще, моих нервов уже не хватило.

– Давай пока так начнем, – попросила я, и Тимофей кивнул.

Переступив через валяющиеся на полу вещи, я встала под душ. Это было место, не отгороженное от остальной части ванной никакими стенками. Была только разница в уровне пола, в районе душа он был ниже.

Парень последовал за мной, немного помедлив. И я поняла почему. В руках у Тимофея появилась тряпка, вероятно, совсем недавно бывшая каким-то предметом одежды. Что ж, вполне логично. Не руками же он будет меня мыть, так было бы совсем уж неловко.

Свои футболку и штаны Тимофей тоже быстро стянул, оставшись лишь в трусах. Я увидела, что он почти такой же худой и бледный, но при этом не лишенный мышц, как и я, – сказался наш уральский поселенческий образ жизни. Совсем уж внимательно разглядывать парня было, пожалуй, еще более стыдно, чем раздеваться перед ним, поэтому я постаралась не сводить глаз с его лица.

С самым сосредоточенным видом Тимофей потянулся к крану и включил воду. Из ржавого душа тут же полетели ледяные струи, длинные и колкие, словно ядовитые змеи. Мы с парнем почти одновременно завизжали, но Тимофей снова сориентировался быстрее и переключил кран. Некоторое время ушло на регулировку, но в конце концов вода стала такой, какой нужно – приятной и теплой, будто в разогретом ласковым солнышком водоеме.

– Ну что, я начну? – спросил Тимофей, наконец повернувшись ко мне.

Его кудряшки уже успели намокнуть и теперь выглядели не густыми и жесткими, а очень тонкими, и это придавало парню какой-то печальный вид. Капли, похожие на слезы, бежали по его лицу и телу.

– Да, – кивнула я и замерла, не