тому же она была очень прямолинейной женщиной – она застыдила бы меня, если бы хоть что-то заподозрила. Пусть уж лучше живет у брата.

Брат всегда был неглупым человеком, гораздо умнее, чем большинство местных мужчин или даже мужчин из любого соседнего городка. Конечно, выдающейся личностью моего брата не назовешь, но мама все равно им очень гордилась.

Брат не одобрял праздный образ жизни моего мужа, но никогда не говорил об этом вслух. Иногда он присылал своему зятю сигареты. Брат хорошо зарабатывал, и, наверное, поэтому его не особенно волновало, сколько денег он получит от мамы с папой. По традиции, мама должна была отдать все или бо́льшую часть денег брату, а он мог поделиться ими со мной, проявив щедрость. Однако, если брат хотел развестись с женой, как утверждала мама, то было бы лучше пока вообще не отдавать ему никаких денег.

Кем бы ни был настоящий отец брата, но родила его все-таки наша мама. Он, безусловно, обрадуется ее возвращению.

До того, как я стала работать плакальщицей, я почти не думала о смерти. Обычно люди не обсуждают смерть – на это существует табу. Лично я всегда испытывала страх и благоговение перед смертью. Но с тех пор, как я начала зарабатывать на жизнь плачем на похоронах, я привыкла к присутствию смерти и стала воспринимать ее почти как норму. Собственно, она и есть норма – даже если большинству людей это трудно осознать.

Я помогла провести множество похорон, к тому же теперь у меня появился последний наряд, так что не думать о собственной смерти просто невозможно. Больше всего меня удивляло то, что людям было абсолютно все равно, кого именно они хоронят. Хороший это был человек или плохой – какая разница?

Еще я не раз убеждалась, что людей, приходящих на похороны, действительно волнует еда, которую подают на поминках. Поминки должны быть пиршеством, иначе люди подумают, что родственники, понесшие тяжелую утрату, либо скупы, либо не любили и не уважали своего так называемого «дорогого усопшего».

Важен и размах. Чем больше тратится денег, тем большего уважения со стороны пришедших на похороны заслуживают родственники умершего человека. Ведь любые похороны – как роскошные, так и самые скромные – долгое время остаются предметом для пересудов.

Что же касается слез, то никого не волнует, искренние они или нет – главное, чтобы они выглядели искренними. Даже если ваше сердце совершенно разбито, вы ничего не сможете сделать, чтобы вернуть кого-то к жизни. А иногда бывает и так, что чья-то смерть становится облегчением для семьи. Я не берусь судить наверняка, но несколько раз я сталкивалась с подобными случаями.

Если бы я рассказала маме, что начала думать о своей смерти, ее бы это расстроило – у нее сложилось бы впечатление, будто мне безразлично, когда умрет она. Мама говорила, что не боится смерти, но я не знаю, так ли это на самом деле.

Пока мы живы, мы постоянно озабочены тем, что подумают о нас другие люди. Если мы все заняты созданием образов, которые видят в нас соседи и родственники, то это означает, что наши настоящие «я» не важны для нас. Почему мы не можем жить, как хотим, пренебрегая мнением окружающих? Получается, каждый из нас – не тот, кем кажется.

Каждый вечер перед сном я шила последний костюм для мужа. Мне было жаль тратить дневное время на это занятие. Муж не задавал мне никаких вопросов. Интересно, догадался ли он, для чего предназначен этот костюм?

Мама собрала чемодан, но не определилась с датой отъезда. Брат пообещал прислать своего водителя, но я хотела сама отвезти маму на такси. Сначала мы поедем в Гушаньчжэнь и обналичим ее чек. Деньги поступят на счет мужа, и в будущем, когда брат попросит или после того как разведется с женой, мы переведем ему часть этих денег.

– Я положила наши последние наряды на дно комода, – сказала мама, пока мы ели пельмени.

– Хорошо.

– Расскажи о них своему мужу. Он должен знать, что у нас у обеих есть готовые последние наряды.

– А брату ты расскажешь?

– Да. Надо сказать всем. Твоей дочери, невестке и ее сыну – твоему племяннику. Невестка только обрадуется – ей не придется хлопотать о последнем наряде для меня.

Я подумала, что не обязательно рассказывать всем, где хранятся наши с мамой последние наряды. Если одна из нас умрет, другая скажет остальным, где они лежат. Конечно, существует вероятность, что мы погибнем вместе – в автомобильной аварии, например, или где-нибудь еще. Кто знает?

Мама навела порядок в своей спальне, но я не стала убираться во всем доме, как планировала. Надеюсь, перед отъездом она не начнет снова спрашивать меня о своих пропавших вещах. В доме брата они ей точно не понадобятся.

– Не забудь дошить последний костюм для своего мужа, – напомнила мама.

– Да. Я извещу всех родных сразу, как только закончу.

– Храни его в том же ящике, куда я положила наши с тобой последние наряды.

– Так и сделаю, мам.

– Не знаю, который из них пригодится первым, – тихо сказала мама.

Я сделала вид, будто не услышала ее.

Муж играл на телефоне, а я шила его последний костюм.

– Ты все еще шьешь для меня пиджак?

– Да.

– Я его не надену.

– Он понадобится не сейчас. Я же тебе говорила.

– А когда? Что за странность?

– Это часть твоего последнего костюма.

Я положила незаконченный пиджак на кровать. Я ждала, что муж взорвется.

Муж уставился на меня с недоумением. Затем слегка пошевелил губами, но не издал ни звука.

Я чувствовала себя виноватой, но не хотела ничего говорить.

Наконец, муж вздохнул и сказал:

– Спасибо.

Я попыталась уловить в его тоне сарказм, но, похоже, благодарность была искренней.

– Если злишься на меня, скажи. Извини, что я начала шить твой последний костюм.

– Я не сержусь, – покачал головой муж. – Себе ты тоже такой сошьешь?

– Нет. Мама уже сшила его для меня.

– Я бы не стал возражать, если бы у меня, как у твоего отца, не было готового последнего костюма. Его легко купить.

– У папы был незаконченный костюм.

– Незаконченный костюм?

– Как-то раз папа сильно заболел. Помнишь, я часто пропускала школу, когда ухаживала за ним?

– Я не знал.

– Мы думали, что папа умрет, поэтому мама начала шить для него последний костюм.

– Почему же она не закончила?

– Он выздоровел.

– И где теперь тот костюм?

– Здесь.

Я указала на кровать.

– Что?! Ты шьешь для меня последний костюм,