Мымре, при этом я был влюблён в Аню. А параллельно у меня на глазах трудовик крутил роман с завучем. И всё это — зная, что я знаю. Или, по крайней мере, могу рассказать… товарищ трудовик, оказывается, ещё тот рисковый дядя.

Вот блин, «Санта-Барбара»… хоть стой, хоть падай.

К сожалению или к счастью, эта «Санта-Барбара» даже не думала заканчиваться. Едва трудовик с обеими своими «возлюбленными» разошлись по разным углам, как жизнь тут же выдала мне новый акт этого театра абсурда.

По коридору, мерно покачивая бёдрами, шла наша учительница по математике. Уже переодетая. Нет, не в свой привычный строгий костюм, а в длинное, обтягивающее вечернее платье цвета тёмного вина.

Платье, стоит отметить, вовсе не школьного стандарта — скорее из тех, в которых идут на ужин при свечах, а возвращаются под утро.

Где она раздобыла наряд в школе — загадка. Хотя, если подумать, ничего удивительного.

Женщины ведь они такие: могут хранить вечернее платье прямо в школьном шкафу — между папками с журналами и коробкой мелков. Так сказать, на случай «особого приглашения».

Боюсь даже подумать, сколько ей пришлось ждать до того момента, как платье понадобилось.

Эльвира шла быстро, явно торопилась. И так же быстро стало понятно, куда она направляется: на свидание к нашему «уважаемому» бизнесмену. Видимо, всё-таки согласилась провести вечер «в неформальной обстановке».

Когда Эльвира прошла мимо, пошёл такой запах духов, что у меня невольно защекотало в носу. Надушилась она щедро — похоже, половину флакона на себя вылила. Аромат был настолько густым, что, будь я комаром, я бы умер не от хлопка ладони, а от удушья…

М-да. Ну хоть комаров выведет в округе.

— Эй, — окликнул я математичку, когда она почти дошла до выхода. — Эльвира, а вы куда такая красивая собрались?

Она обернулась — помада на губах блеснула в свете люминесцентных ламп.

— Я, Владимир Петрович, иду налаживать личную жизнь, — сказала Эльвира, смущённо улыбаясь. — И, кстати, спасибо вам большое за то, что вы, так сказать, поспособствовали мне в этом.

— Всегда пожалуйста, конечно, — сухо ответил я. — Только я ведь тебя предупреждал, что не стоит вестись ни на какие приглашения и ужины. Этот твой бизнесмен — далеко не тот, за кого себя выдаёт.

Она лишь пожала плечами, держа сумочку под мышкой.

— Ну, знаете, Владимир Петрович, спасибо, конечно, за консультацию, но я, пожалуй, к ней прислушиваться не буду. Да и вообще: если не попробуешь, то не узнаешь!

Я смотрел, как она уходит, всё так же покачивая своей заметной филейной частью.

Ну что тут скажешь… девчонки подчас как дети малые. Каждый раз думают, что именно с ними всё будет по-другому.

Я вздохнул, сунул руки в карманы и вышел из школы. Вот есть же хорошая пословица: дураки учатся на своих ошибках, а умные — на чужих. В данном случае, правда, не дураки, а дуры. Причём дуры конкретные. Говоришь ей «не лезь», а ей как об стенку горох.

Владимир Петрович в жизни ничего не понимает.

Я вышел на школьное крыльцо, чуть ёжась от прохлады. Эх, надо было по такой прекрасной погоде приходить в школу без колёс: прошёлся бы до дома пешочком. Калории при ходьбе снижаются очень даже хорошо. Кстати, впечатление у меня складывалось такое, что килограммы сдвинулись с мёртвой точки и лишок начал стремительно уходить.

Так что возьму на вооружение прогулку пешком на завтрашнее утро.

На школьной стоянке я заметил знакомую фигуру. Трудовик метался вокруг своей спортивной китайской машины, хватаясь то за голову, то за бампер.

Я подошёл ближе, и картина прояснилась.

На капоте его сверкающего китайского «чуда техники» красовалось жирное слово из трёх букв, написанное свежей, ярко-красной краской. Слово, надо признать, абсолютно точно характеризующее личность трудовика и жизненные приоритеты.

Трудовик заметил меня, но ничего не сказал — только сжал кулаки и шумно выдохнул. А потом встал так, чтобы попытаться закрыть надпись. Не хотел, падла, чтобы я прочитал.

Но, положа руку на сердце, ему ещё повезло, что написали краской, а не выцарапали гвоздём. Хотя, зная китайское качество лакокрасочного покрытия… думаю, и обычная краска справится: как только трудовик начнёт оттирать это «произведение», вместе с ним уйдёт и половина заводского покрытия его спорткара.

Интересно, кстати, кто из барышень так тонко выразил эмоции — Аня или Соня? Не исключаю, что вдвоём, как в соавторстве. В конце концов, он это заслужил своим гадким поведением. Как говорится, козёл вы, батенька.

Я шёл с самым невозмутимым видом, но, когда поравнялся с тачкой, остановился. Коротко присвистнул, словно удивлён зрелищем.

— Не повезло, да? — спросил я с показным сожалением, кивая на надпись на капоте.

Трудовик резко обернулся. Глаза злые, челюсть сведена, костяшки на кулаках побелели.

— Убью, нахрен, ту суку, которая это сделала! — процедил он. — Я только отошёл на минуту в туалет…

Я участливо повёл бровью и поцокал языком.

— Знаешь, — я коротко пожал плечами, — так тебе и надо.

Трудовик дёрнулся, хотел что-то сказать, но я не дал ему времени.

— Это, кстати, с тобой ещё по-человечески обошлись, — холодно продолжил я. — Но если ты хоть пальцем тронешь Соню или Аню, я тебе этот палец на хрен сломаю. Усек?

Он застыл, не отвечая: было видно, что злость внутри него кипит, но сказать нечего.

Я ждать не стал. С тем же невозмутимым лицом прошёл дальше, открыл дверь своего джипа и сел внутрь.

Завёл мотор, бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида — трудовик всё ещё стоял у своей машины, растерянно глядя на капот, будто надеялся, что надпись исчезнет сама собой.

Я включил передачу и, обдав трудовика клубом сизого дыма из выхлопной трубы, резко выехал со школьного двора.

Почти выехал.

Из-за угла вдруг выскочила фигура, и я едва успел вжать тормоз в пол. Колёса взвизгнули, машина дёрнулась и остановилась — буквально в полуметре от человека, возникшего прямо перед бампером.

— Куда ж ты, блин, под колёса лезешь⁈ — зарычал я, выскочив из машины.

Но осёкся: перед капотом стояла завуч. Нет, не та строгая, холодная, с ледяным взглядом и вечно поджатой губой, а совсем другая.

— А можно… я поеду с тобой? — прошептала Соня.

Сейчас она выглядела жалким подобием самой себя. От привычной уверенности будто не осталось и следа. Только усталость, перемешанная с болью, да растекшийся от слёз макияж.

Я невольно смягчился. Понятно, что ей было