старый замок, прижал «сухарики» крышкой, закрепил ее, попробовал ключом – работает, пристукнул молотком в гнездо – на месте; привернул ручку, еще раз покрутил ключом – порядок. И тотчас взялся за новый замок. Спустя полчаса и новый замок был опробован. – Все. Вручаю ключи! – И начал укладывать инструмент.

Геша поежился, морщась вынул из кармана сторублевую бумажку.

– Знаете, вот и все – у меня больше нет, завтра пенсия.

Шофер-умелец посмотрел серьезно на Гешу и серьезно сказал:

– И не надо. Никаких денег. Отец Георгий все оплатил… А вот если у вас холодный чай есть – я не против бы, чашечку.

Выпил чашку теплого чая без сахара, поблагодарил и поспешил к лифту. Геша растерянно лишь пробормотал вслед:

– Спасибо вам…

– А ничего, живите спокойно – в случае чего, отцу Георгию звоните, – отозвался умелец уже от лифта.

А в душе у Геши клокотало: «Нет, это не унижение. Они не могут меня унизить, потому что не я для них. Они не обязаны, они должны заботиться обо мне, я на будущее работаю».

* * *

За зиму Геша завершил работу над вторым томом: в общей сложности около полутора тысяч страниц машинописного текста, и завершил он второй том записью на тему войны:

«Итак, война продолжается: космополитическая власть воюет с народом. И это проявляется от пропаганды абортов и стерилизации женщин, от нравственного разложения детей и подростков и вплоть до прямого убийства людей при помощи взрывов домов, подводных лодок, превращения России в свалку радиоактивных отходов, распродажи детей, доноров и сведе́ние жизни к выживанию. Война продолжается – и народ проигрывает эту войну с ежегодной жертвой в миллион мертвых душ. Гибнем обреченно и с безразличием – и я не вижу никакого выхода из созданного положения, кроме как отправиться на другую планету… Можно остановить войну, но для этого необходима национальная власть с системой выборщиков. Во всех других вариантах ХХI век для русского народа станет последним. Так думаю я, Соколов».

На какое-то время Геша отвлекся от работы вообще – и неожиданно затосковал, как если бы была завершена не работа многих лет, а вся земная жизнь.

Целиком неделю он занимался разборкой стола; пропылесосил журналы и книги; и делал все это он с таким чувством, что вот завершит – и тоске конец.

Однако тоска к тому времени уже перешла в уныние – заболела грудь. Геша знал – так болит сердце. И еще неделя прошла в тяжести, Геша совсем обвис.

«А не сходить ли мне в храм, к соседу, отцу Михаилу, – просто постою или пообщаюсь. Авось полегчает…» – подумал и пошел.

Но день был будничный, служба одна, и начиналась она в восемь утра, а не в десять… Храм небольшой, когда-то, видимо, сельский, на погосте, сиротски высвечивался в окружении железобетонных давящих коробок. Геша вошел в притвор – диакон читал Евангелие от Луки о блудном сыне… Молящихся совсем немного, правда, не только старушки, но и молодые и даже мужчины среднего возраста. Внутри храм был и вовсе тесен, так что хотя бы на минуту скрыться от глаз священника было невозможно. Геша перекрестился, мысленно обращаясь к Господу: «Господи, прости меня, грешного, избави от тоски и уныния»… Со всеми пропел «Верую», преклонил колени во время «Херувимской», однако никак не мог отлучиться от реальной жизни, тепла в душе не прибавлялось, и только когда после «Отче наш» диакон возгласил «Вонмем!», а из алтаря тихо отозвался отец Михаил: «Святая святым», в душе как будто затеплилось…

Причащалось всего семеро прихожан: мальчик, уже старые женщины и мужчина средних лет. А после причащения Геша и не заметил, как служба кончилась. Батюшка вышел на амвон, чтобы преподать крест. Каждому он что-то говорил, почти каждого благословлял, и в то же время, так казалось Геше, обращал внимание в его сторону. Геша дважды уже разворачивался к выходу, но все же решился подойти ко кресту. Отец Михаил благословил и на какое то время опустил крест на голову грешника, склонился и тихо сказал:

– Если располагаете возможностью, задержитесь на короткое время.

Удивительно, но в предложении его прозвучала требовательность, тотчас и ранившая Гешино самолюбие.

– Это зачем же? – с иронией спросил он.

– Во имя Господа и нашего знакомства.

– Считаете достойным?

– Считаю. – И легонько проводил его рукой, чтобы дать крест предстоящим.

В храме еще оставались певчие, когда из алтаря вышел отец Михаил в ветхомом подряснике и скуфье. Был он стар и сед, но держался прямо и шел легко. Поравнявшись, свойски положил руку на плечо Геши и сказал:

– А мы вот сюда, – и направил за ящик справа от входа в храм. За ящиком оказалась ниша с дверью, через нее они и вышли в закрытый дворик со сторожкой, точно садовый домик из бревен – для отдыха и трапезная для клира. Шумел на столе электрический самовар, стояла простенькая закуска, заварной чайник под теплым колпаком и чашки на блюдцах, перевернутые кверху дном. Отец Михаил предложил сесть так, чтобы напротив друг друга. Коротко помолившись на иконы, сели.

– Случайно вы здесь или рядом живете?

– Соседи.

– Вот как! А я вас, Геша, сразу узнал. Глянул – и узнал.

– По каким это особым приметам? – Геша усмехнулся, уже не сомневаясь, что здесь работа Болотина.

– Приметил в Издательском отделе, на Погодинской. Бывал я там за книгами – и приметил: спросил – как зовут? Говорят: Геша… Ну, думаю, горемычный аскет или из мест не столь отдаленных, надо бы познакомиться. – И улыбнулся отец Михаил добродушно, и развернул на блюдцах чайные чашки, и снял теплый колпак с заварного чайника. – Семьдесят пять мне, а чайком балуюсь.

Все это время Геша хмурился и вздыхал, и наконец, глянув прямо в лицо священника, сказал:

– Нет, отец Михаил, вы не за того меня приняли. Я всего лишь творческий человек, коих превратили в люмпен-интеллигенцию. А до перестройки был членом партии, хотя с детства сокровенно оставался с Богом.

– Вы, наверно, к причастию бываете в Елоховском?

– Бывал однажды… Надо же, вспомнил: вот тогда я единственный раз и причастился… В детстве причащались дома, тайно приходил к нам священник, боялась мама за нас. Да вот Пимен, последний истинный патриарх, разок причастил – и все.

– И почему же так, Геша? Ведь мы, простите, уже старики, хотя вы лет на десять-пятнадцать моложе, о спасении подумать самое время.

Геша допил чашку черного чая – в горле так и стояла горечь краски, привык к зеленому, и чтобы сбить горечь, он вяло грыз соленое печенье.

– Долго рассказывать – почему? –