бы… если бы сын – он и распорядился бы рукописями и книгами. Но если не сын, а дочь? Если это она, там, в Староконюшенном, моя дочь, с мужем и внуком, моим внуком… – И тело его покрылось дрожью и испариной. – Да ведь это очень просто: надо лишь доехать до Арбата в субботу или воскресенье – и обо всем так прямо и спросить, узнать, когда день рождения. Если она Клавина дочь и ей – сколько ей? – значит, она… А Георгий, ах, Болотин! Надо же – моложе меня на четыре года… Может, в монастырь, к старцу – нет, это ведь на посмешище… А как же разбойник на кресте… Прежде всего, в Староконюшенный, а потом в монастырь или куда там еще… Прийти и спросить: я знал Клаву, а вы какое-то отношение к ней имеете? И заглянуть в паспорт – удостовериться. И все. – И радость прихлынула, и мышцы его начали передергиваться. – А нет, тогда в монастырь – только в который?.. А первую часть рукописи выкрали. Отец Михаил надоумил – надо бы встать и поискать еще раз». – В это время послышались шаги в прихожей, скрипнула дверь на кухню; Геша хотел подняться, однако не мог пошевелить даже рукой – он засыпал, он уже спал.

12

С тех пор как Геша подумал, что и он может умереть, из его головы не выходила мысль, а кто же унаследует его рукописи и книги, кто поселится в его собственной квартире? И не находя ответа, он мучительно напрягался и страдал – начинала болеть голова. Он поспешно глотал таблетку, как чудодейственное средство. Но голова продолжала болеть – и Геша ложился на диван в кабинете, отлеживаться. В таком состоянии его уже не влекло за рабочий стол, и если он брал в руки рукописные или машинописные страницы незавершенной работы, хотя бы для того, чтобы прочесть, его начинало поташнивать, и мысленно он восклицал: «Да зачем читать! Прямо – и в печать!» – Однако недоуменно горько становилось на душе – он часто плакал, призывая матушку помолиться о нем, о её бедном сыне Герасиме…

Полустроевая его походка до неузнаваемости давно изменилась: он то пошаркивал по асфальту и медленно плелся к цели, то мелкими шажками как будто бежал. Сердце его стучало спокойно и уверенно, но сомнения и думы угнетали. К осени Геша зачастил на Арбат, в Староконюшенный переулок, всякий раз воображая, что сейчас из подъезда выйдет та самая женщина, и он поздоровается с ней и предложит прояснить некоторые отношения – и женщина любезно пригласит его в квартиру: он спросит, она ответит, и окажется вдруг – она! И Геша раскроет тайну – он её отец. И она заплачет, и станет целовать его голову – и они полюбят друг друга, и, может быть, восстановят и отцовство. И не будет шторма и волн! И ни одна его четвертушка не сгорит в адском огне, не будет унесена штормом… С этими мыслями он и прохаживался мимо подъезда взад и вперед. Но время истекало, проулок без освещения пасмурно хмурился – она так и не выходила, а он войти в подъезд и позвонить в квартиру не считал возможным. И когда уже смеркалось и в окнах появлялось освещение, шаркая стоптанными туфлями по осенним камням, Геша плелся со своим дипломатом в дрожащей руке на Арбатскую площадь, к метро.

Наверно, и на этот раз все точно так же повторилось бы, но из подъезда вышел мужчина лет сорока, одетый по-домашнему. И когда Геша поравнялся с ним, мужчина гневно спросил:

– Ты что, старый петух, здесь топчешься? Топтун… – И тут он присовокупил слово, которое ни писать, ни повторять устно не следует. – Ты на кого, сука старая, наводишь?! Бомж вонючий…

И Гешу это даже возмутило:

– Я не бомж, у меня квартира, я никого не навожу, я философ! – возвысился он. Но мужчина был настолько раздражен, что еще круче взъярился:

– Философ! Точно – тварь гнилая! Рви отсюда или я тебя, козла, придушу! – и прихватил Гешу за шиворот и тычкнул его так, что Геша не успел переступить ногами – упал на мостовую ниц, звучно шлепнув по асфальту дипломатом. Дипломат раскрылся и из него полетели исписанные четвертушки… На какое-то время ему показалось, что он лишился сознания, что голова его раскололась, нос размят и на мостовую обильно льется кровь. Так и лежал он потрясенный до тех пор, пока случайный прохожий не помог ему подняться.

– Вы что, пьяный? – спросил прохожий.

– Нет, – содрогаясь ответил Геша. – Я вообще не пью. Я писатель. – И начал собирать налипшие по асфальту четвертушки.

* * *

После случившегося Геша отлеживался дома недели три: шумело в ушах, со лба не сходила сизая мета, под глазами сине, а из носа продолжала сочиться сукровица.

«Все, я не пойду туда никогда! Они недостойны и моего презрения. Ударил бы уж под якорек, нет, толкнул, скотина. Кто бы ни был там – ни шага. Время – негодяев. Иначе и еще надругаются! – негодовал Геша и в то же время вопрошал: – А как же с рукописями?.. Мир не должен утратить мои творения… Рукописи будут изданы без редактуры и уродования… В монастырь – и завещать братии: издать… В Сретенский монастырь и ехать… там Георгий служил. Там издательство. Вот сойдет мерзость с лица – и поеду». – От такого умственного однообразия он уставал. Засыпал, но и тогда снилось, что он в монастыре. И хотя вокруг хмурые монахи, все стремятся обласкать его. Вот что еще примечательно: всякий раз снилась Оптина Пустынь, хотя там он никогда не бывал. Просыпаясь, вздыхал:

«Нет, туда одному не добраться – давление. – И тотчас возмущался: – Ерунда, не инвалид же я. Толстой накануне смерти поехал… А если в Москве, то лучше один том взять, который поглаже, а второй спрятать, чтобы не выкрали назло… И лицо скрыть, чтобы не узнавали враги…»

Когда он думал, что надо бы как-то скрывать свой образ, Геша обычно поднимался с постели: перед зеркалом натягивал на голову вязаную шапку с пампушкой, которую, однажды приобретя, никогда не носил, отыскал еще в молодости купленные темные очки, надевал шарф и длиннополое устаревшее пальто с поясом. Поднимал воротник, шарфом закрывал лицо до носа, но и в таком виде он себя узнавал. Наконец старый дипломат заменил на портфель с обвисшим «брюхом» – и вот это показалось убедительно…

Но только через месяц, когда шум в ушах прошел, на лбу и под глазами осталась желтизна и сукровица из носа прекратилась, а