– Всякое в России бывало, – наверно продолжил вслух свою мысль отец Михаил. – Ересь жидовствующих ведь до великого князя дошла; в Смуту – католику присягнули; Петр I Патриаршество ликвидировал; к столетию со дня смерти Петра масоны на Сенатскую площадь вышли, а в семнадцатом году и вовсе власть в свои руки взяли; силу народную вырезали, голову России, казалось бы, срезали за сто лет… Но мы живы – и вера в нас жива. А вы говорите: власть сатанинская одолела. Будем с Христом, с верой – и в этой войне устоим…

«Я ничего этого не говорил! – мысленно возмутился Геша. – Ишь, уздечку набросил и ведет…»

– А вы, поди, на будущее работаете…

– Что так?! – Геша и бороду вздёрнул.

– Да ведь кто на сегодняшний день, о том и земля слухом полнится. Стало быть, ваше время не пришло.

– В общем-то, да, на будущее, – расслабленно, по-барски, отвалился Геша на спинку стула и даже глаза прикрыл. – Но я не думаю об этом… Насильно учить нельзя… Христос после себя и слова в письме не оставил.

– А ведь сегодня не прежний режим – и цензуры нет. Печатают и чертовщину… и высказанное слово надобно предлагать на суд людской… А вы, верно, достойных издателей не находите.

Геша изменился в лице, и даже голос его прозвучал с прикусом:

– Я, любезный батюшка, честь имею, и перед дворней шапку не ломаю, и от сиюминутных мелочей творческих давно отказался. Работаю, как вы изволили сказать, на будущее…

Шаг за шагом договорились они и до рукописного двухтомника, и отец Михаил, как будто в тайне, сказал:

– Сей труд никому не давайте читать, не носите издателям, покуда не получите на то благословение.

– Как же это: не давай – и благословение?

– Поймешь, когда Господь вразумит… Кстати, и на исповедь невольно не ходи, пока сам не скажешь себе: пора…

– А к кому же идти?

– Господь укажет.

Заметно было, что отец Михаил посуровел, а Геша как будто опростился, каким не бывал и перед митрополитами.

«Все, хватит, пора кончать», – собрав решительность, подумал Геша, но в это время отец Михаил с напускным раздражением обратился:

– Вы намерены нас кормить? Кто там?

– Я, батюшка, Мария… – нежданно ответила женщина из-за переборки. – Вы все беседуете и беседуете, а я жду и жду…

Батюшка усмехнулся:

– И правильно делаешь… Что в печи, на стол мечи. Да со дна пожиже!..

Уже через минуту-две из-за переборки с подносом вышла женщина лет пятидесяти.

Батюшка поднялся, чтобы прочесть молитву. Поднялся и Геша – и так-то сиротски и одиноко чувствовал он себя.

Ох и долго же и после обеда сидели они с однородным чувством: давно уже пора разойтись – понимали, а не расходились. Говорили о творческой работе, о необходимости каждому делать достойно свое дело, и отец Михаил между прочим заметил:

– А вот я подметил любопытное явление: многие, очень многие рассуждали над Евангелием – и нет двух рассуждений повторяющихся. И все это духовные лица. А вот светский человек не берется за такое дело. Хотя интересно бы и не без пользы через Евангелие оценить нашу сегодняшнюю жизнь…

И Геша вздрогнул: да это же то, чего сегодня ему так не хватает – идея!

11

И вновь ожил, вновь восстановился привычный режим – и забыл Геша о внешнем мире, о людях, с которыми должен бы встретиться, об издателях, которым намеревался позвонить… Он обложился книгами, справочниками, и перечитывал, перечитывал Евангелие, помечая фразы и стихи, над которыми ему хотелось бы порассуждать о текущей жизни. Уже через месяц-полтора началась работа и на печатной машинке – вдохновенно запело сердце…

Прошел год и ещё почти год: работа разрослась, распухла, на две папки, но окончания уже озаглавленной работы «Евангелие и наша жизнь» не было видно. Истощенный, обносившийся Геша был бы счастлив, когда бы пенсия с каждым годом и днем не истончалась. Правда, пенсию с шумом и треском прибавляли, но цены на продовольствие и коммунальные услуги росли куда как заметнее.

Нет, он не унывал, не сдавался, но при очередной атаке нечистых половина Евангельской рукописи в отдельной папке исчезла – и это потрясло до расслабления.

Накануне ночью он горько плакал, так больно и досадно было за обиды, творящие ему. Он плакал и клялся, что завтра же пойдет с поклоном освятить квартиру – только хватит ли денег расплатиться! Геша хотя и страдал, но одушевленный обнаружением своей «Философии», не останавливал поиски исчезнувшей рукописи.

После тревожной ночи болела голова, но в тот же день будто утихла, зато простудно заболела грудь. Он уже намеревался позавтракать с чаем, когда вспомнил, что у него нет и ломтика хлеба. Деньги были, и Геша отправился в магазин, заодно купить молока и гречки – за последнее время он приспособился на первое есть гречневую кашу с молоком, а второе к вечеру – как бы уже и на ужин. Геша подходил к магазину, когда земля под ногами качнулась и поплыла – и чтобы не упасть под откос он отступал, отступал в сторону дороги и обо что-то запнулся… Очнулся на носилках в скорой помощи: рядом сидела медсестра или врач, держала его за кисть руки.

– Куда вы меня везете? – спросил Геша.

– Недалеко… вы помолчите, помолчите, – предупредила сестра или врач.

Гешу сдали врачу приемного покоя. И когда он сказал:

– Вы меня только в больницу не кладите, я врачам не верю и у меня Рыся на замке.

– Поверишь! – резко ответила врач. – Какая еще Рыся?!

– Кошка – Рыся.

Врач усмехнулась.

– У вас, сударь, криз, давление двести сорок на сто двадцать. Так можно и инсульт, и инфаркт, и еще что угодно получить. Сейчас еще пару уколов сделаем: в норму придете – отпущу, а нет – отправлю в палату.

– А мы сейчас в каком районе?

– Нет уж, давайте помолчим, сначала уколы сделаем, а потом и скажете ваш адрес для регистрации.

Когда Геша назвал улицу, врач успокоила:

– Ну, это рядом – три остановки на метро. Впрочем, если восстановитесь, я вас отправлю на скорой…

Все так и получилось. А когда проезжали мимо магазина, где Геша упал, он попросил высадить его, чтобы купить хлеба, молока и гречки. Сопровождающая усмехнулась:

– Сначала в аптеку – лекарства возьмите, да следите за давлением. Все может быть…

После назидания его высадили. Геша купил продукты, на лекарство денег не хватало. Словом, за чем пошел, с тем и пришел с трехчасовым опозданием.

Накормив Рысю и сам позавтракав, Геша сидел на кухне и размышлял:

«А ведь, правда, можно и умереть, – впервые,