Не садясь в креслице, он записывал на четвертинке бумаги основную формулировку, тотчас садился и развивал мысль, убористо заполняя четвертинку нередко с обеих сторон. Откладывал запись в отдельную стопку и тогда уже, не поднимаясь из-за стола, продолжал обдумывать толчковую мысль о спасении…

«Спасение в земном понимании – спасение погибающего: утопающего, больного, обнищавшего и падшего и т. д. Если думать и писать о Боге, то и переводить все это следует в духовную плоскость – и вновь созерцание и вера. А без этого в любом положении материализм и атеизм… Вроде и верно, но ведь не скажешь так: Бог извлек человека из пропасти падения – это и есть спасение… Можно применить к спасению человечества Христом, как указание пути из грехопадения. В таком случае спасение души уже нечто иное, скорее, будущее – суд перед лицом Господа».

Не замечая того, все это он уже записывал и вновь откладывал в особую стопку.

«Я уже как-то думал, что перед человеком была поставлена задача стать Богом. И это выражается, прежде всего, в созидательном творчестве и в созидательном труде. Наш труд сегодня разрушительный. Мы разрушаем Землю, космос, следовательно, и человека».

И вновь выхаживал от стола к двери, и вновь садился и писал:

«Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом по благодати и причастником божественной жизни. – Это фигуральная фраза хотя бы потому, что возникает вопрос: а что значит – по благодати?..»

И вот подобная работа начиналась с вечера, завершаясь к полуночи. А иногда он садился за работу после обеденного отдыха – если писал статью, что, впрочем, случалось редко. И Геша буквально таял в своих и начитанных мыслях и рассуждениях, и слезы благодарности катились по его щекам.

Счастлив человек.

9

Наверно не только на лестничной площадке, но и во всем доме жильцы поставили дополнительные железные – демократические – двери, и только у Геши входная дверь оставалась первоначальной – деревянная, обшарпанная, с одним замком, и звонок дверной давно уже работал по желанию. Все чаще именно в его дверь и стучали: то что-нибудь предлагают купить или бесплатно, то социологический опрос, то милиция, то представитель от кооператива, а нет ли жильцов, а то и просто добрые молодцы озадачат:

– А Дуня Кулакова здесь живет?.. А где?.. Не знаешь – значит, петух, – и нырнут в лифт…

Геша возился на кухне, когда в дверь постучали, видимо, кулаком. Он вздрогнул и побледнел – на мгновение застыл над сковородой с жарившейся картошкой. Рыся выбежала в прихожую. Как обычно в таких случаях Геша прихватил увесистый молоток и крадучись подошел к двери.

– Кого надо?! – грозно воззвал он к ответу, хотя это только ему казалось – грозно, шепеляво и окликнул.

– Геша, это я, Болотин.

– Какой Болотин?

– Георгий.

– А ты откуда знаешь меня?

За дверью смех:

– Учились вместе, работали вместе…

– Отец Георгий?

– Геша, не валяй дурака, иначе обижусь…

Геша положил молоток в сторонку на пол, отодвинул засов и резко на всю руку распахнул дверь.

– А я и не валяю дурака. Проходи, гость незваный!

Взлохмаченный, с клочковатой бородой, с широко распятыми глазами, в расстегнутой старой рубахе навыпуск поверх раздутых на коленях трико, Геша был напряженно суров. Да еще кот рядом! Могло показаться, что он, именно, валяет дурака.

«И это аккуратист Геша Соколов, – сокрушенно подумал Болотин. – Как будто юродствует. Или он так и живет в коммунистическом режиме – вот придут и арестуют…»

– Ты что прячешься? Все равно найду. – Болотин переступил порог и протянул руку. Но Геша как-то ловко увернулся от руки, не заметил, закрывая дверь.

– Раздевайся, если всерьез, вешалка направо. – А сам уже защелкнул дверной замок и задвинул засов. – Я не прячусь. Тут всякие мародеры шныряют – за моей квартирой охотятся, я и блюду предосторожность… Проходи на кухню, я там картошку жарю… Прошу, сударь. – Он манерно откинул в сторону руку, но головы не склонил. – Водки нет – водку не пьем, а чай есть, хотя жидок, но хозяин русский. Ха-ха-ха! – искусственно растягивая рот, хохотнул Геша.

Но вся эта комедия, пожалуй, от неожиданности. Уже минут через десять, прочитав молитву, они сели за картошку, и Геша был зело доволен, что Болотин принес большущего леща холодного копчения. Скоро восстановился и естественный к случаю диалог:

– А ты, собственно, зачем мне леща принес?

– Угостить.

– А вообще зачем?

– Навестить.

– Ты все там, в журнале?

– О, Геша, ты как мудрая Тортила зарылся в песок и яички откладываешь – ничего не вижу, ничего не знаю и знать не хочу… Уже не первый год, как патриарх отправил владыку на покой.

– Это от такого дворца! – Геша задохнулся от неожиданной новости. – Он же сам и воздвиг свое царство, уже поэтому отлучать нельзя. А картинная галерея, а библиотека, фототека, а продовольственный склад – это же его стараниями, а не Патриарха, он на это реально жизнь положил!..

– И это не все. – Горькая усмешка порхнула с губ Болотина. Он расстегнул верхнюю пуговицу подрясника, снял кожаный пояс. – А потом и сотрудников Владыки отставили, в их числе и меня, всего семьдесят шесть душ в один день.

– Ну, Юра, это уже Божия воля. – Геша был то ли ошеломлен, то ли переживал внутри себя торжество удивления. – Это, отец Георгий, не только за Крестопоклонную, это и за экуменизм, и за все советское… Бог поругаем не бывает… Так где же ты теперь? На пенсии?

– Нет, не угадал – не в этом дело. Все проще – личности сошлись… А я не на пенсии, я в издательстве Сретенского монастыря, у архимандрита…

– Ну и дела-а-а! – Геша и головой покачивал. – Вот это оплеуха.

– Да все бы ничего, только добрые задумки рухнули: и ЖМП теперь как «Огонек» в картинках, и никаких двух журналов, и газеты нет… Но главное – рухнуло Монастырское общество… Архимандрит скончался – как-то трагически. Об этом уж, наверно, ты знаешь.

– Нет.

– Молодец, долго проживешь.

– Понятно, долго – до ста. Я ведь ни разу в поликлинику не ходил, в больнице дня не лежал… Меня, сударь, Господь бережет! Вот так-то, – и руки ладонями кверху развел.

– Дай Бог тебе, Геша, многая лета…

Тем временем Геша аккуратно обсасывал косточки леща, каждое волоконце отделял от шкурки, не раз уже повторив:

– И где ты такого мясистого выбрал?! Да вкусный, собака…

А Болотин, наблюдая, думал: «Нет, он, похоже, в московской форме, это его гость смутил… Наверно, так один и сидит… в берлоге».

Пока ждали, чтобы чай настоялся,