Тут вышла директриса, началась линейка — столько лет одно и то же, хорошо, что последняя. Единственным рофлом стало то, что Леха, самый здоровенный лось из двух одиннадцатых, чуть не уронил первоклашку с колокольчиком, которую нес на плече.

Когда вернулись в класс, я сказала растерявшейся Нике:

— Хочешь, садись со мной?

— Хочу! — расцвела она. — А тебя как зовут?

— Дарина. Дана.

— Спасибо, Дана!

— Какая у тебя плюшка классная! — Я погладила капибару на ее сумке.

— Тебе нравится? Возьми себе!

— Да что ты! — Стало неудобно: как будто выпросила. — Не надо.

— Правда, возьми!

Ника отстегнула карабинчик и протянула мне обвес. Ну как можно отказаться, когда дарят с такой улыбкой? Она вообще как-то невероятно улыбалась — как будто светилась изнутри. И нравилась мне все больше и больше.

Мы проболтали все перемены. Ника рассказала, что ее мама — метеоролог, ей предложили контракт на заполярной станции. Хорошо, питерская бабушка согласилась приютить.

— А отец? — спросила я.

— Ой, у него давно другая семья, — махнула рукой Ника. — Мы почти не общаемся.

После уроков вышли вместе и завернули в пекарню поблизости. Взяли кофе, пирожные — надо же отметить Первое сентября. Последнее Первое сентября! И просидели там почти два часа.

И вот теперь я иду домой, и даже кажется, что солнце выглянуло из-за туч. Хотя на самом деле моросит мелкий нудный дождь. Бывает же такое! Только увидишь человека, заговоришь с ним — и словно сто лет знакомы. Хотя и с Ринатом было почти так же.

Ника — как будто нараспашку. Открытая, непосредственная — немножко по-детски, но это не раздражает. Какая-то… светлая, что ли? Я просекла, что Леха весь день на нее косился. И его зацепила?

Только дома замечаю в телефоне сообщение от Рината:

«Ква! Куда пропала? Набери».

Звоню ему, отвечает сразу. Рассказываю, как прошел первый день в школе. И про Нику тоже.

— Класс! — говорит Ринат. — А ты переживала, что одна будешь. Правда, все к лучшему. Я сейчас на тренировку. Завтра увидимся?

— Да, конечно, — отвечаю и тут же спохватываюсь: — Ой, нет. У меня же завтра первое занятие в студии. В шесть.

— Тогда я тебя у метро встречу и провожу.

— Ок.

Он с отцом теперь живет у «Чернышевской»: с Петроградки было бы далековато добираться до школы. Развод у его родителей в процессе, все никак не могут поделить квартиру. Но предложение отец маме уже сделал.

Я спросила, не слишком ли быстро.

Дань, мы знакомы тридцать пять лет, ответила она. Куда уж больше!

Глава 62

Глава 62

Дарья

— Рума еще мерзее, чем казалось. — Тим достал телефон, повозился в нем и показал мне. — Дно пробито.

— Дно никогда не бывает пробито, — возразила я. — Когда думаешь, что это днище и днищее уже не может быть, снизу деликатно постукивают.

За все это время у меня ни разу не возникло желания узнать, что она там за бьюти-блохер такой. Даже чисто из любопытства. Пробежала по диагонали пост из витиевато-туманных фраз, суть которых заключалась в следующем: ее предали близкие люди, лишили всего, что ей было дорого, но она не сдастся и построит новую жизнь.

— Мало лайков, — сказала, вернув телефон. — Следующий заход будет конкретнее. Муж бросил, сын ушел, квартиру отнимают. Вот увидишь.

— Да ну и хер с ней.

— Чего ты вообще туда полез? Оно тебе надо — ее читать?

— Ринат показал.

С того исторического дня прошло уже больше двух месяцев. Развод топтался на месте. Ринат на суде заявил, что будет жить с отцом. И даже если суд решит иначе, он все равно будет жить с отцом. И попробуйте заставить.

Румия, разумеется, активно возражала — видимо, врагам назло. Но гораздо больше ее волновала квартира. Пыталась доказать, что вложилась в приобретение больше, чем Тим, и требовала ее себе.

— Хрен там плавал, — сказал тот, рассказывая мне о заседании. — У нас все ходы записаны. Все чеки, договоры и прочая херабора. Как чувствовал, что надо снимать копии и хранить у себя. Потому что на самом деле все наоборот. Больше вложил я. Намного больше.

— Вы так еще пять лет будете разводиться. Хату делить.

— Предлагаешь отдать ей? — возмутился Тим. — Ну выплатит она мне мою долю. И что? За эти деньги ничего приличного не купишь. Убитую двушку на окраине — максимум.

— В конце концов суд просто заставит продать и поделить. Еще меньше получишь.

— Даша, лучше не начинай!

Когда Осокин вот так психовал, я сразу вспоминала прежнего — школьного — Тима. Тут же поднимала руки, делаяgive up (англ. сдаваться, уступать ), и отступала в окоп. Люди и правда не меняются, но к этому можно приспособиться. Было бы желание.

Вот где пригодился опыт терпежа, приобретенный с Ванечкой. Разница была в модальности. Можно отползать, чувствуя себя со всех сторон виноватой тварью, а можно спокойно отступить без мерзкого ощущения униженности.

Я подумала об этом, когда Тим сделал мне предложение. Все как у больших, с рестораном и колечком.

— Не слишком рано? — скептически спросила я, подставив палец.

— Это в восемнадцать рано, — возразил он. — А в тридцать восемь в самый раз.

— В смысле, не слишком быстро?

— Даша, мы сколько лет знакомы?

— Тридцать пять, — подсчитала я. — Это если с детсада.

— И сколько еще надо подождать, чтобы было нормально? Пять? Десять? До пенсии? Я тебя не зову в загс вотпрямщас, технически не получится. Считай, что это протокол о намерениях. Хотя я еще лет двадцать назад мечтал на тебе жениться. Правда.

— Не верю! — Я закатила глаза к потолку, но тут же опустила их обратно, чтобы посмотреть на кольцо. — В восемнадцать хотят жениться только идиоты.

— Значит, я был идиотом, — не стал спорить Тим. — Но по-прежнему хочу. Так что?

— Ок, — кивнула я. — Но не раньше, чем дети закончат школу. Даже если разведешься. И жить вместе не будем до тех пор. Как раз время для маневра. Если кто-то из нас передумает.

Данька, узнав новость, задала тот же вопрос:

— А не слишком быстро? А кольцо с чем? Изумруд? Настоящий?