* * *

— Ты обещал меня с кем-то познакомить, Саша, — напомнил мне Игорь Владимирович.

— Давайте поднимемся в кухню, — кивнул я.

Окна в кухне были распахнуты настежь. От магической печи тянуло жаром, пахло раскалённым маслом и свежим хлебом, бойко стучали ножи — Прасковья Ивановна учила Анюту секретам кулинарии.

— Мягкий сыр нарезай тоненько, чтобы просвечивал, — подсказывала она. — А твёрдый коли кусками, так оно вкуснее. И зеленью переложи для красоты.

Я торопливо проглотил слюну, в животе требовательно заныло.

— Прасковья Ивановна, Игнат рассказывал про какую-то совершенно изумительную ветчину. Дадите попробовать?

— Сию минуту, ваше сиятельство, — засуетилась кухарка.

Перед нами, словно по волшебству, появилась тарелка с ломтиками розовой нежирной ветчины.

— Попробуйте, — предложил я деду.

Игорь Владимирович прожевал кусочек и одобрительно кивнул:

— Лучше, чем «Медведе». И душистого перца в меру. Где ты это раздобыл?

— Это заслуга Игната, — сказал я. — Он отыскал в окрестностях Столицы отличного фермера. Мне кажется, можно предложить ему стать поставщиком нашего рода.

— Нужно, — решительно кивнул Игорь Владимирович. — Где его найти?

Как по заказу за окном раздался уже знакомый скрип железа и закашлял мотор.

— Что это за чудовище? — изумился дед, имея в виду подъезжающий мобиль. — Таких сотню лет уже не делают.

Мобиль не доехал до моего особняка буквально несколько метров. Мотор закашлял надсаднее, затем обиженно фыркнул и окончательно заглох. Мобиль беспомощно замер посреди дороги.

— Я должен посмотреть на это чудо поближе, — решительно заявил Игорь Владимирович, закатывая рукава дорогого пиджака.

Дед моментально нашёл общий язык с Митрохиным. Это было одним из его талантов, при желании мой дед умел расположить к себе кого угодно, совершенно не теряя при этом достоинства.

Совместными усилиями они оживили мобиль. Митрохин отогнал его в сторону, а потом они с дедом начали обсуждать перспективы.

— Я попробовал, продукты у тебя отменные, — решительно заявил Игорь Владимирович. — Мясо, молоко, сыр, яйца — всё берём. Но это мелочи.

Дед принялся загибать пальцы:

— Госпиталь — раз! Лечебница — два! Мастерские — три, четыре, пять! И везде нужны хорошие продукты. Берёшься?

У Митрохина от изумления глаза полезли на лоб.

— У меня столько рабочих рук нет, ваше сиятельство. Вдвоём с женой на ферме работаем.

— А ты найми, — не уступал дед. — Найди людей. Договор на новые поставки хоть завтра подпишем, половину денег выплачу авансом.

— А земля?

— Купим. Сколько надо? Есть по соседству хорошие участки?

— Пломестье Корбуна по закону отойдёт казне, — напомнил я.

— Отлично! — воодушевился дед. — Казначейство эту землю на торги выставит, а мы купим. Будешь крупнейшим фермером в округе, такие продукты к императорскому двору не стыдно возить. Только делай на совесть, Степан, как умеешь.

Дочки Митрохина боязливо жались к отцу. Они не знали — пугаться этого решительного старика с властным голосом или радоваться тому, что у их отца изумлённо горят глаза.

— Идёмте в дом, — улыбнулась Лиза, обнимая девочек за плечи. — Познакомлю вас с волшебным котом. А папа и дедушка скоро придут.

— Ну и хватка у его сиятельства, — осторожно крутя головой, сказал Митрохин, когда я привёл его на подходящее место для обряда.

Подальше от дома и деревьев, на открытой лужайке возле обсерватории.

— Игорь Владимирович любит размах, — улыбнулся я. — Но если вы не готовы, он поймёт. Я ему скажу.

— Готов, — решился фермер. — Я всю жизнь на земле работаю, давно хотел подняться, но с деньгами туго. То мобиль чинить надо, то крышу на доме заново крыть, то дочкам новую одежду покупать.

Он скрутил солому в плотный пучок и умело перевязал его тонкой верёвкой.

— А что за чары вы используете? — полюбопытствовал я.

— Заклинание, — смутился Митрохин. — Меня ещё дед научил. Звучит смешно по-нынешнему, но вы не смейтесь. Это магия, она насмешек не любит.

Он решительно кивнул.

— Ни в коем случае не стану смеяться, — пообещал я.

— Землица-матушка, прими солому да золу, дай взамен урожай хороший, — нараспев сказал Митрохин, бережно проводя пальцами по пучку соломы. — Дай тепла и дождика, чтобы хлеб не помёрз, не посох. Дай зиму снежную, весну дружную, лето ясное и осень сухую.

Была в этом заклинании наивная надежда на помощь сил, которые куда могущественнее человека. Древнее заклинание не пыталось подчинить себе магию, а полагалось на неё. И это было не смешно, а верно.

— Не возражаете, если я попробую? — спросил я.

— Пожалуйста, — радостно кивнул Митрохин.

Я тоже скрутил пучок соломы. Получилось не так ловко, как у фермера, но солома не рассыпалась, это главное.

— Землица-матушка, прими солому да золу, дай взамен урожай хороший, — улыбаясь, сказал я. — Дай тепла и дождика, чтобы хлеб не помёрз, не посох. Дай зиму снежную, весну дружную, лето ясное и осень сухую.

* * *

В парке начало темнеть. Чучело для обряда было почти готово, когда бронзовые колокольчики на ограде снова зазвенели.

Я подошёл к калитке и увидел Степана Богдановича Прудникова. Голова следователя была забинтована, свежий бинт белел в сумерках.

— Что вы здесь делаете? — удивился я.

— Сбежал из госпиталя, — признался Прудников. — По дому соскучился, сил нет. Да и вспомнил я всё. Ну, почти. Как у барона был, не помню, а остальное помню.

Он смущённо заглянул через моё плечо.

— У вас гости, Александр Васильевич? Я не вовремя?

— Ничего, — успокоил я следователя. — А что у вас с головой? Целителям пришлось серьёзно поработать?

— Нет, это супруга моя, Пелагея Львовна постаралась, — поморщился Прудников. — Она мне и память вернула.

— Как это? — изумился я.

— А вот так, — развёл руками следователь. — Навестить меня пришла, целитель её в палату впустил. Думал, что я увижу родного человека, и память вернётся. А я возьми и ляпни: не помню тебя, добрая женщина. А у Пелагеи Львовны характер горячий, размахнулась зонтиком, и хрясь мне по макушке! У меня искры из глаз, а память — раз! — и вернулась. Целители только руками развели. Не было в их практике таких случаев.

Следователь осторожно дотронулся до бинтов, но вовремя опомнился и отдёрнул руку.

— До сих пор болит, — пожаловался он. — Вы извините, Александр Васильевич, но я вас по важному делу отвлекаю. Говорят, Пелагея Львовна полицмейстера побила сгоряча. Боюсь, уволят меня за это со службы. Может вы поговорите с ним? Мне бы хоть околоточным в Стрельну, а совсем увольняться никак нельзя.

— Проходите, Степан Богданович, — улыбнулся я, открывая калитку. — Будьте спокойны, никто вас не уволит. За мужественное разоблачение барона Корбуна вам полагается награда и прибавка к жалованию, это я точно знаю. Господин полицмейстер сам вам об этом скажет, он как раз у меня