хором сказали обе женщины, и вопрос был закрыт.

Дальше гости начали приходить волнами. Пришла родня: две материных двоюродных сестры с мужьями, отцовский брат с семьёй, дядька из Березовки. Пришла родня по покойному Ксюшиному мужу — их звали всегда, и они всегда приходили, и всем было немного неловко, но не позвать было нельзя.

Пришли соседи. Пришли соседи соседей. Пришёл дед Матвей, который в деревне играл в шахматы лучше всех. На меня смотрел, всем видом выражая непонимание того, как так вышло, что на старости лет ему приходится сниматься для телевизора, рассказывая о том, как он мной гордится.

И пришёл Пал Палыч. Пал Палыч был кладовщик. В деревне на пару с лишним сотен дворов кладовщик — фигура, сопоставимая по влиянию с председателем, а по осведомлённости его превосходящая. Одевался он в костюм, ходил не спеша и разговаривал так, будто всё, что говорят другие, он уже слышал.

— Ну, здравствуй, чемпион, — сказал он, пожимая мне руку двумя своими. — Слыхал, слыхал.

— Здравствуйте, Пал Палыч.

Он оглядел двор. Медленно, обстоятельно, как оценщик.

— Покрасились, — отметил он.

— Покрасились, — согласился я.

— Синим.

— Синим.

— А мы в позапрошлом годе красились, — сообщил Пал Палыч. — Зелёным. Зелёная-то краска, она подороже будет.

— Дороже, — согласился я.

Помолчали. Пал Палыч явно ждал развития темы, но развития не последовало, и ему пришлось заходить с другого края. Он зашёл в горницу, увидел телевизор и издал звук, который должен был означать вежливую скуку.

— А, — сказал он. — Телевизор.

— Телевизор, — подтвердила Ксюша, вносившая тарелки.

— У меня-то вон два года уже стоит, — сообщил Пал Палыч в пространство. — Надоел даже. Смотреть нечего. Я и не сажусь почти.

— Тоже совсем времени смотреть нету, — поддержал я разговор.

К половине первого, когда телевизор включили, Пал Палыч сидел к нему ближе всех, на лучшем стуле, и не отрывался ни на секунду. Женщины между тем совершали паломничество к маслобойке.

Маслобойка стояла в кухне, и поскольку в деревне о ней знали все, а видели немногие, там образовалась толпа. Женщины трогали, рассматривали, качали головами и говорили одно и то же:

— Вот это вещь.

— Аня, а масло-то как? Не горчит?

— Не горчит, — гордо отвечала мать.

— А сколько времени?

— Двадцать минут.

— Двадцать! — ахала очередь.

Мать держалась скромно, но ее лицо сияло обычной человеческой радостью.

В час сели за стол и дядя Сережа, брат отца, толкнул длинный и маловразумительный тост в мою честь. Родня и соседи мужественно терпели — не первый раз, видимо.

Выпили, закусили, начали кушать и разговаривать. К моменту, когда Клавдия Степановна, мамина сестра, собралась сказать второй тост, в калитку вальяжно зашел дядя Гриша, ее и мамы двоюродный брат. Он подсел ко мне, придвинулся вплотную и налил себе «штрафную» сам. Хлопнув стопарик, он тряхнул головой, выдохнул и наклонился ко мне:

— Юрка! — проникновенно начал он. — Я ж тебя вот такусеньким помню.

— Спасибо, — сказал я.

— Я ж тебя на руках носил.

— Я ценю.

— Ты пей.

— Я за рулём, — машинально ляпнул я.

Дядя Гриша посмотрел на меня в поисках машины. Машины не было, но суть дядя Гриша понял и перевел тему:

— Ты, это, — он оглянулся и понизил голос. — У меня же Валька. Ты ж помнишь Вальку?

Вальку я не помнил так же, как и всех остальных.

— Как не помнить, — пожал плечами.

— Ему бы в город. А? В Красноярск. Ты ж теперь человек. Ты ж с ректором за руку.

— Я, дядь Гриш, студент первого курса.

— Это ты им скажи, — махнул он рукой. — А мне не надо, я всё понимаю. Ты словечко замолви, а я те — рыбы.

— Какой рыбы?

— Лучшей! — заявил дядя Гриша. — Хорошей. Свежей. Хоть каждую неделю.

— Я в Венесуэлу еду, — напомнил я. — Через месяц.

Дядя Гриша задумался. Задача была нетривиальная: доставка свежей рыбы в Южную Америку требовала логистических решений, которых советская деревня пока не выработала.

— Ну тогда после, — нашёлся он.

Едва я отделался от родственничка, взяв время на подумать про Валентина — если он хорошо учится и не хулиганит, я не против в самом деле замолвить словечко — приперся Степан.

Степан жил через дорогу, отец рассказывал, как Степан дважды что-то одалживал и не вернул один раз, тем самым обрубив себе возможность дальнейших одалживаний. С тех пор сосед держал на Соминых обиду. Он пришёл, сел с краю, поздоровался со всеми, кроме меня, и весь вечер разговаривал так, чтобы его реплики проходили мимо моего лица по касательной.

— Погоды-то стоят, — говорил Степан столу.

— Стоят, — соглашался стол.

— Картошка нынче пойдёт.

— Пойдёт.

Ел он при этом за троих, а уходя завернул в газету изрядный кусок сервелата — не таясь, а с достоинством.

А вот дед Матвей подошёл по существу.

— Значит, мастер, — сказал он, усевшись напротив и поставив передо мной стакан компота, потому что уважение уважением, а спаивать чемпиона он не собирался.

— Мастер, — согласился я.

— Спорта.

— Спорта.

— А это как? — спросил дед Матвей. — Ты ж сидишь. Не бегаешь. Какой спорт?

Вопрос был честный, и я на него отвечал уже раз двадцать.

— Мозгами бегаю, — сказал я.

Дед подумал.

— Далеко забегаешь?

— Ходов на двенадцать.

За столом притихли. Двенадцать — число понятное, осязаемое, его можно на пальцах разложить два раза.

— Врёшь, — с надеждой сказал дед Матвей.

— Вру, — согласился я. — Иногда на пятнадцать.

Дед крякнул, махнул рукой, и какой-то из младших родственников припер нам шахматы. Мы сыграли. Я поддался. Не грубо — аккуратно, ходов через тридцать, дав ему перед этим как следует помучиться, поразмышлять вслух и один раз назвать меня сопляком. Дед Матвей выиграл, встал, оправил рубаху и объявил столу:

— Ну вот! А то мастер, мастер!

Стол зауважал деда Матвея. Дед Матвей счастливо улыбался, а я никогда и ни за что не признаюсь, что поддался — легенду о моем учителе нужно поддерживать.

В какой-то момент Анна Петровна расчехлила бережно хранимый много дней козырь, как бы между делом обронив:

— Юрку-то аж в Венесуэлу на чемпионат отправляют.

Стол