мясо. Вчера вечером пахло сначала плохо, когда мы с Алексеем забивали, смолили и разделывали свинью, а потом прекрасно — когда на огромную сковороду легли отборные кусочки свеженины.

За окном едва серело. Часы на стене — те самые, за двадцать пять рублей — показывали без четверти пять. Мать стояла у газовой плиты слева от баллона и спиной ко мне. Одета была в фартук поверх старого платья, и что-то делала руками так быстро, что уследить не получалось.

— Мам, ты вообще ложилась?

— Ложилась, — не оборачиваясь, ответила Анна Петровна. — В третьем часу.

— А встала?

— В четвёртом.

— Понятно, спортивный режим.

Хохотнув, она велела:

— Иди куда шел, «режим»!

Я вышел из дома и направился к новенькому, крашенному веселенькой желтой краской, сортиру. Во дворе было сыро и свежо. Роса, туман по низу огорода, петух у соседей уже проорался и теперь отдыхал.

Дом тоже был покрашен. Свежо, ярко, синим по низу и белым по наличникам. И забор был покрашен. Тем же синим, аккуратно, с загнутыми штакетинами по верху.

Меньше года прошло, а дом сменил цвет, в бане появилась стиральная машинка, на кухне — маслобойка, в горнице — телевизор, а на полке — приёмник, который отец включал, кажется, даже когда уходил, чтобы дому не было скучно.

Богато нынче живет семья Соминых.

Со стороны улицы раздался бодрый рев, и в калитку въехал отец. На мотоцикле, в кепке, с тремя завязанными белыми тряпицами ведрами в коляске. Почти наехав на крыльцо, Алексей остановился в паре сантиметров от него.

Умения демонстрирует.

— О! — обрадовался Алексей, увидев меня. — В-встал?

— Встал, — согласился я. — Ты когда уехал-то?

— В ч-четыре.

— А спал когда?

Отец подумал.

— Н-не помню, — честно сказал он.

В такие тяжелые времена как приезд домой давным-давно не виденного и сумевшего тупо перевернуть жизнь семьи целиком сына спят по остаточному принципу.

Грибов Алексей набрал прилично: маслята, обабки, парочка белых сверху, положенных отдельно, как ордена. Отец поставил корзины у крыльца, снял кепку, вытер лоб рукавом и посмотрел на меня с выражением, которое я уже научился читать.

— Перебирать? — вздохнул я.

— П-перебирать, — подтвердил он с явным удовольствием.

Мне вынесли табуретку, таз, нож и старую газету. Я сел и приступил.

Дело было знакомое: маслята — снять плёнку со шляпки, обабки — распустить пополам и глянуть на срез, всё сомнительное — в отдельную кучку. Руки помнили сами, я им не мешал.

Отец ополоснулся у колодца, вытерся, подошёл и постоял над тазом. Потом молча вынул один гриб. Осмотрел со всех сторон. Положил обратно. Ровно на то же место.

Потом второй. Осмотрел. Положил обратно.

— Пап.

— А?

— Ты их вынимаешь и кладёшь туда же.

— П-проверяю, — объяснил Алексей.

— И как?

— П-пока нормально, — снисходительно ответил отец.

Один обабок я всё-таки отложил — червивый, весь в дырках. Отец немедленно выудил его обратно и вернул в таз.

— Червивый же.

— В с-соли п-полежит — в-выйдут.

— А если не выйдут?

— З-значит с мясом, — хохотнул Алексей.

Он ушёл переодеваться, весьма довольный собой, а ко мне подошла кошка.

Кошка была рыжая, наглая и с репутацией. Колька её боялся и ходил мимо по стеночке, за что регулярно получал по рукам когтями — не со зла, а из принципа, чтобы не расслаблялся. Меня она уважала: я был единственным в доме, кто ни разу не пытался её погладить.

Она обошла меня по кругу, потёрлась о ногу, села рядом и стала смотреть в таз с видом инспектора.

— А ты как считаешь? С мясом или без? — спросил я.

Кошка отвернулась. Дипломат.

Мать вынесла завтрак прямо во двор, на маленький столик у стены: яичница на сале, чугунная сковорода прямо на подставке, чёрный хлеб, пучок зелёного лука, холодненькое молоко в кружках.

— Ешьте, — скомандовала Анна Петровна. — И стол выносить. Родня к одиннадцати, а гости с утра пойдут, я знаю их.

— А чего с утра-то?

— А посмотреть, — объяснила мать таким тоном, каким объясняют очевидное. — Кто первый придёт, тот первый всем и расскажет.

Стол во дворе собирали из трёх: своего, Ксюшиного и одолженного у соседей. Сверху — клеёнка, поверх клеёнки — скатерти. Скамейки, табуретки, два стула из горницы для самых уважаемых.

Ксюша пришла с утра, при параде, с накрученными на бигуди с вечера волосами, и сразу взяла командование в свои руки, отчего у нас с матерью образовалось двоевластие с элементами гражданской войны.

Колька тем временем изображал моторизованного анархиста, хаотично катаясь на машине по двору — с зимы Ксюшкин сын настолько успел сродниться с техникой, что вытаскивать его из нее приходилось исключительно физически — за подмышки.

Он ездил по вытоптанной дорожке от крыльца до калитки и обратно, бибикал и требовал уважения.

— Юра, отойди, — сказал он мне строго. — Я еду.

— Ты меня задавишь?

— Задавлю, — подтвердил Колька без всякой злобы, просто реализуя преимущество, которое ему давал автомобиль.

Я отошёл. Он проехал, развернулся у калитки — с трудом, в три приёма, как на настоящей — и вернулся.

— Ю-ю-юр, а, Юр?

— А?

— А у деда путёвка есть, — сообщил он.

— Путевой лист, — поправил я.

— Путёвка, — непреклонно сказал Колька. — А у меня нету. Дай.

— А зачем тебе?

— Без путёвки не пускают, — объяснил ребёнок, чья картина мира формировалась в кабине «ЗиЛа».

Пришлось выдать ему листок из блокнота с надписью «ПУТЁВКА» и моим автографом. Колька сложил его вчетверо, сунул в карман шорт и уехал по своим делам, всем видом показывая, насколько ему хочется, чтобы кто-нибудь спросил документы.

Гости начали подтягиваться к десяти. Первой пришла баба Шура, соседка через два дома, сухонькая, в белом платке. Она знала Соминых лет сорок, качала маленькую Ксюшу, помнила Юру грудничком, и на телевизоры-приемники ей было совершенно начхать — вся ее седая голова занята хозяйством и огородом.

— Анька! — громко возвестила она с порога. — Красота-то какая! Дом-то как невеста!

— Да ну тебя, Шура, — засмущалась мать, страшно довольная.

— А че-й то Юрка такой худющий? — соседка подозрительно прищурилась на меня.

— И я говорю — худющий! — охотно согласилась мать.

— Я, вообще-то, вешу семьдесят два, — вставил я.

— Худой, —