— А негде будет, — хохотнул я. — До Южной Америки не докричит, а в деревню мою не поедет — она дальше Зыково, а значит — дикие, варварские земли.

Посмеялись и вышли на улицу через пожарный выход — здесь дворик, почти никого нет, и те, кто ждут меня у главного входа, останутся ни с чем.

— О, вспомни!.. — скривился Костя.

Я посмотрел туда же и увидел, как от скамейки посреди вытоптанного и засыпанного окурками пятачка к нам идет Марат. Идет как положено — гоголем.

— Здорова, — радушно протянул я ему руку.

— Здорова! — ощерился он и пожал, попытавшись сжать покрепче.

Пожалел об этом почти сразу и почти убедительно-неспешно отобрал пострадавшую ладонь.

— Далеко для деревенского забрался, — снисходительно похвалил он.

— Ты тоже мощно взлетел, — отзеркалил я. — Не забудь в Зыково на открытие своего памятника пригласить.

Ребята прыснули, рыжий фыркнул:

— Это обязательно, — сделав скучающее лицо, он спросил. — Тане передать чего? Впрочем… — вздохнул. — Мы о тебе говорить не любим — у нас темы поинтереснее есть.

— Этот папин завод? — предположил Костя.

— Я тебя уже пощадил, — отмахнулся от него Марат. — Молчи и не испытывай великодушие победителя.

«Арыец» раздраженно сплюнул, Люда покрепче обхватила его локоть.

— Ниче не надо, спасибо, — поблагодарил я Марата. — Давай, удачи тебе, время, — стукнул по часам и пошел к калитке.

— Времени нынче не хватает, — рыжий пошел рядом с нами. — Стихи, учеба, Таня… — сально причмокнул. — Но на тебя, наша гордость, чуть-чуть времени нашел. Послушай-ка…

Он картинно раскинул руки:

— Сомин матом славен ныне,

Шахматист, почти орёл.

Только первый мат от Нади

На картошке приобрел.

Я рассмеялся, ребята поморщились.

— О, понравилось, значит? — прищурился Марат.

— Ниче так, — признал я. — Но хотелось бы не «палки-галки», а нормальной, актуальной нынешним вершинам отечественной поэзии, полисиллабики.

— Не знаешь — не лезь, — обиделся Марат.

— Удачи, юный поэт и семьянин, — вежливо ответил я.

Рыжий сплюнул, фыркнул и ушел, что-то бурча себе под нос. Уходил не гоголем, а снова как положено — понурившись.

Глава 25

Я смотрел на ребят, а они отводили глаза так, что мне почти расхотелось спрашивать:

— Ну и че это было?

— Мы думали, ты знаешь, — смущенно ответил Костя.

— Даже и не удивился, — поддержала Люда.

— Существуют ли еще какие-то секреты в славном губернском городе К? — вежливо спросил я.

Друзья честно задумались, Витя неуверенно поделился:

— Филька с истфака, третьекурсник, ногу специально сломал, говорят, чтобы от сессии откосить.

— Ясно, — вздохнул я.

— Цыц, — цыкнула на Витю Вероника. — Отец рассказывал, что Танин папа в больнице лежит. У него инфаркт был, плохой очень. Ему инвалидность дадут, а на КрасМаш нового директора назначат.

С такой потрясающей женой в хроническом режиме и с ярким моментов в виде всей этой ситуацией иного и быть не могло.

— Хреново, — оценил я. — Хороший мужик, — кивнул за спину. — А эти-то давно дружат?

— Недавно, — ответила Вероника. — Меньше, чем я с этим, — фыркнула на Витю.

Лапшин поморщился, но выбрал молчание.

— Да и хрен с ними со всеми, — выкинул я из головы лишнее.

— И правильно! — поддержал Лапшин.

— Че эти два ломтя отрезанные, у тебя впереди Венесуэла и большое будущее, — согласился Костя.

— Вспомнила, — ухмыльнулась Вероника. — Еще же Катьку турнули, за подрыв морального облика советского врача.

— Я ее и не помню уже, — признался я.

— Фельдшер наша, — напомнил Витя.

— А, — уныло кивнул я. — Че, в деревню со мной поедете?

Причины не ехать нашлись у всех, и все без исключения уважаемые.

Деньги в кассе института я успел получить с утра — к сохранившимся командировочным добавились стипендия и командировочные свежие. Не валюта пока — рубли, валюту раздадут потом, и прикупить ее за рубли не выйдет. В обратную сторону поменять вроде можно, но я не настолько странный человек, поэтому все, что не потрачу, превращу в инвалютные чеки.

В общем — рублей в кармане нынче много, и ни единого шанса потратить их все советские магазины мне не предоставят. Мы прошлись по гастроному, набрав разного по выданному Юриной мамой списку — «Люди же придут, праздновать». Нашлось больше половины, а за остальным надо ехать на рынок.

Ребята помогли мне донести свертки до института.

— Мам, пап, знакомьтесь — это мои друзья, — представил я всех успевшим освободиться родителям.

Познакомились, Вероника что-то шепнула Анне Петровне на ухо и что-то сунула в руку. Та посмотрела, глаза расширились, на лице появились смесь неверия и радости — Веронику на прощание она чуть не расцеловала.

— Ну все, поехали, — решил Алексей. — А то рынок…

— Не на рынок! — дрожащим от эмоций голосом перебила его жена. — Лучше! — показала бумажку с печатью и подписью.

— Них-х-х… — попытался выразить удивление Алексей.

— Мы в институте, Леша! — возмутилась Анна Петровна.

Прожевав так и не сформировавшийся мат, Алексей пошел за институт — припарковаться где обычно сегодня бы не получилось из-за толпы. Мы двинулись следом. По пути Анна Петровна поделилась радостью:

— Отец как всегда, на бочке своей ехать хотел, но директору хватило ума ему свой «УАЗик» выдать, хоть как нормальные люди в город съездили.

— Дай посмотреть, — попросил я бумажку.

— Только осторожно, — предупредила мама.

«Разрешается разовое обслуживание гр. Сомина Юрия Алексеевича и двух сопровождающих лиц в отделе индивидуальных заказов продовольственной базы №4. Расчет наличный. Действительно до…».

До послезавтра, до 17.00. Указаны и лимиты — до ста рублей, без права повторного входа. Отвалил важный Вероникин папенька с барского плеча самую важную советскую привилегию — потратить честно заработанные деньги не на то, что можешь, а на то, что хочешь. Один раз. Не больше сотки. Печать и подпись, кстати, не Горкомовские, а Крайкомовские — Вероникин отец еще важнее, чем мне рассказывал Лапшин, но это уже совсем неважно — уезжать скоро.

УАЗик оказался формата «буханка», и я с удовольствием развалился на заднем ряду.

— Вероника сказала — за мясокомбинат ехать, на старое шоссе, и там