опасениям за завтра. Хочется выключить всё: голоса советников, сводку потерь, разговоры о союзе с Элмором, Наэль… Мне предписано смотреть на неё, как на невесту, союзницу, путь к миру и выживанию государства. Но всякий раз, когда пытаюсь представить её рядом — между нами встаёт другое лицо. Светлое, с фиолетовыми глазами, с такими волосами, что ни один художник не передаст этого холодного, почти бриллиантового оттенка.

Эрида.

Как так получилось? Как вышло, что всё, что было во мне железным и ровным, вдруг оказалось слабее одного взгляда, одного холодного прикосновения? Моё сердце, которое я столько лет прятал за приказами, схемами, долгом, впервые дрогнуло — не перед врагом, не перед королём, а перед той, кто по всем законам этого мира не способна откликаться ни на чью близость.

В моей жизни было не мало женщин: были тела, были короткие ночи, когда кто-то исчезал, едва начинался рассвет. Были отношения на неделю, были на месяц, были такие, кого я даже не помню по имени. Но ни одна из них не была женственнее того, что я вижу сейчас у себя в голове. Это странное, ни на что не похожее ощущение. Не про улыбки, не про тонкие запястья, не про мягкость или слова. Совсем не про то, как ведут себя на балах или в моей постели.

Женственность, которой не научить и не придумать — она не в жестах и не в одежде, не в волосах, и не голосе. Она в том, как эрида закрывает глаза, позволяя себе быть уязвимой только наедине с собой. В том, как сжимает зубы, когда ей страшно, но не даёт себе дрогнуть. В том, как с вызовом поднимает взгляд аметистовых глаз.

И, конечно… это её ледяное сердце. Чёрт, как же хочется — до дрожи, до бешенства — растопить его. Услышать хоть раз, как оно бьётся, хоть для одного, хоть для меня, хоть на миг. Пусть ради этого придётся идти в любую её тьму. Всё равно не отпущу. Всё равно буду ждать, что однажды этот лёд дрогнет, и я узнаю, что она может быть не только чужой, но и… моей.

Теоден уже дышит ровно, комната погружается в тишину. Я закрываю глаза, позволяю себе ускользнуть в сон с этим глупым, безнадежным желанием — быть рядом с той, кто никогда не сможет любить меня в ответ.

И всё равно — никого другого мне не нужно.

Глава 26

Селина

Резко вздрагиваю, открывая глаза. Вода уже холодная, кожа покрылась мурашками — я все ещё лежу, полу оглушённая, будто провалилась в забытьё. Темно, за окном давно ночь. Сквозь стекло видно лишь размытые отблески фонарей, тускло отражающиеся в тяжёлом камне стен и на медных ручках дверей.

Медленно поднимаюсь, обматываю себя полотенцем — грубая махра хрустит на груди, возвращает к реальности. Из зеркала смотрит иная, вымытая, но не отдохнувшая — с глазами, которые давно не знают нормального сна. Провожу пальцами по щеке, только сейчас вспоминая о порезе. Он не болит, кожа стянулась, но полоса чуть темнее остальной кожи, будто напоминание, когда всё едва не кончилось не так. Направляю слабый поток имфириона, рубец бледнеет, но скулы тут же покрываются серебристым налётом.

Прохожу в комнату на цыпочках, будто боюсь разбудить эту башню. Стены отдают сыростью, пол каменный, под ногами шероховатый ковёр. Зажигаю первый фонарь на столе, затем второй, у изголовья кровати. В шкафу нахожу одежду, от которой пахнет свежестью: длинная торийса из гладкой, приятной на ощупь ткани: глубокий чёрный с золотой вышивкой по вороту. Рядом — варнек, чуть скромнее, бордовый, с серебряными ветвями по рукавам. Я беру его, прохладный шёлк ложится на голое тело почти невесомо. Рукава широкие, свободно свисают до запястий, подол едва касается ступней. Кушак туго обвязываю во круг талии, чтобы ткань не мешалась при движении.

Подхожу к окну, отодвигаю тяжёлую штору. За стеклом — чернота. Луна почти не пробивается сквозь облака, в окне отражается только моё лицо — острое, с инеем на скулах и уже с фиолетовым отблеском в глазах. Завтра я надену тойрису, выйду к этим людям, выполню то, чего принц требует: отличу правду от лжи, выдержу их взгляды. А потом… Каин обещал отпустить Ривена. Обещал дать ему свободу. Но что останется после этого для меня? Освобождение? Новая клетка? Я вырвалась из одного круга, чтобы попасть в следующий.

Опираюсь лбом о холодное стекло, закрываю глаза, позволяю себе короткую, почти опасную роскошь — думать не о деле, не о завтрашнем дне, а о нём.

Каин.

Внутри сразу поднимается тот самый холодный отклик, который трудно спутать с чем-то ещё — тревога и любопытство, желание и злость вперемешку. Я не хочу думать о нём дольше, чем нужно, но мысли сами собираются в короткую, плотную боль: его рука, тянущая меня из воды, его ладонь на моём запястье, взгляд, который не отводит даже когда всё во мне сопротивляется. И это его желание «прочитать» меня. Он говорил, что хочет понять, но я вижу в его внимании ещё что-то. Слишком личное. Это не просто интерес, скорее, упрямое, почти болезненное стремление дотянуться туда, куда не должен. Проверить, а вдруг есть хоть что-то, кроме холода? Вдруг осталась искра того, что заставит моё сердце забиться?

Ловлю себя на этом и злюсь так, что едва сдерживаюсь. Позволить кому-то проникнуть глубже — глупость, опасная и для меня, и для него. Он хочет добраться до сути, а я… я не должна даже думать об этом.

Резко разворачиваюсь, чтобы уйти от окна, и краем ладони задеваю стеклянную вазу на столике — она падает, разбивается о пол с сухим, хрустящим звуком. По комнате разлетаются осколки.

— Прекрасно, — вырывается сквозь зубы.

Приседаю, начинаю всё это собирать в медный поднос на столе, проклиная себя за неуклюжесть.

В этот момент в дверь кто-то коротко стучит. Я вздрагиваю, пальцы замирают над осколками.

Должно быть шум привлёк внимание прислуги… Если кто-то сейчас увидит меня такой, без капюшона, с серебром на скулах, с фиолетовыми глазами — слухи разнесутся по башне быстрее, чем я успею прикрыться. Принцу это не понравится. Каин говорил, что пока я здесь, никто не должен узнать, кто я такая.

Стук в дверь повторяется, уже настойчивее.

— Минуту!

Оглядываюсь по комнате — где сумка с отваром Лаэра? Я точно помню, что оставила её на столике у кровати. Бросаюсь к ней, выхватываю сумку, пальцами