⁂

По-настоящему я поняла, что осталась не зря, не в тронном зале и не на Совете. Это случилось обычным поздним вечером, когда во дворце не осталось ни просителей, ни писцов, а лампа догорала лениво и мирно.

Иртан сидел над бумагами, чуть отвернувшись к окну, и работал уже добрых два часа сверх лимита, который я ему установила. Я смотрела на этого упрямого дракона, нарушающего любой врачебный режим, — и решила повторить то, что однажды уже спасло нас обоих. Без умирающего тела, без последней попытки. Просто для нас двоих.

— Ваше Величество, — позвала я тем самым строгим тоном Свидетеля. — Повернитесь.

Он поднял голову и повернулся сразу, всем телом — раньше, чем я успела пригрозить горькими отварами. В глазах вспыхнули тёплые золотые искры.

— Уже.

В первый раз я сказала это умирающему — и тело послушалось раньше разума, потому что помнило мой голос. Теперь он поворачивается не на команду Свидетеля.

На меня.

Я попала сюда без приглашения — сквозь дверь, которую не открывала. Меня заперли в холодном дворце, назвали Свидетелем, отмерили срок до заката и раз за разом пытались списать протоколами, комиссиями и приговорами.

А потом эта проклятая дверь открылась снова. Свобода была на расстоянии шага.

И я осталась.

Не потому, что некуда было идти. Не потому, что меня держали долгом, страхом или королевской хваткой на запястье.

Я осталась, потому что впервые действительно могла уйти. И всё равно выбрала повернуться к нему.

А он повернулся первым — всем телом, как поворачивался теперь всегда.

На мой голос.

Эпилог. Выходной

Полгода спустя дверь между мирами открывалась по расписанию: каждую вторую субботу, ровно на день.

Открывал её, как и было обещано, лично император. В первый раз он проделал это с таким лицом, будто подписывал вечный мир с соседней державой. К третьему разу — уже привычно, по-хозяйски, придерживая створку из чистого упрямства: механика Канцелярии работала и без него, но пускать меня одну в другой мир его дракон отказывался наотрез.

А на пятый раз мама сказала, что чаю на двоих она больше не заваривает.

— Приводи уже своего начальника, Ань. Я же не слепая: у тебя кольцо на правой руке и глаза человека, у которого дома кто-то есть.

Так грозный Иртан тер-Иртан, Пятый Этого Имени, повелитель драконов и гроза Совета, оказался на нашей московской кухне — на табурете, который был ему мал примерно на империю.

Он сидел очень прямо, держал в ладонях мамину чашку с васильками и смотрел на заварник, укутанный полотенцем, как на хорошо знакомый артефакт.

— Древняя московская магия, — вполголоса опознал он.

— Работает лучше половины гильдейских составов, — подтвердила я.

Мама разлила чай, села напротив и оглядела гостя с той спокойной, беспощадной внимательностью, с какой раньше проверяла мои школьные дневники.

— Горячий он у тебя какой-то, — заметила она наконец.

— Мама!

— Я про чай. — Она невозмутимо пододвинула Иртану варенье. — Хотя и про него тоже. Аня, он всегда такой серьёзный?

— Только когда боится, — честно сказала я.

— Я не боюсь, — ровно возразил император, которого не могли согнуть Совет, яд и восемь лет заговора.

— Боитесь, — хором сказали мы с мамой.

Иртан посмотрел на нас двоих, одинаково упрямых, одинаково подпёрших щёку ладонью, — и сдался. Улыбнулся по-настоящему, без протокола, той улыбкой, которую в его мире видела только я.

— Ваша дочь, — сказал он маме, — самый страшный человек в двух мирах. Она заставила меня пить воду, спать по ночам и жить дальше. Я пришёл просить разрешения оставить её себе.

Мама помолчала. Посмотрела на моё кольцо. На моё лицо. На то, как этот огромный человек в костюме с чужого мира осторожно, двумя пальцами, держит её чашку с васильками — как держат то, что боятся разбить.

— Разрешения у неё проси, — сказала она. — А от меня одно условие: раз в две недели — сюда, на чай. Оба. И это, молодой человек, не обсуждается.

— Это называется «назначение», — вполголоса подсказала я ему.

— Я понял, — серьёзно кивнул Иртан. — У вас это семейное.

Вечером, когда мама задремала в кресле перед телевизором, он вымыл за собой чашку. Сам. Повелитель драконов стоял на моей маленькой кухне, неловко орудуя губкой, и я поняла, что вот теперь видела в этой жизни действительно всё.

* * *

Обратно мы вернулись к ночи. Дворец спал; в наших покоях — теперь я говорила «наших» без запинки — горела одна лампа.

Иртан снял камзол, помолчал и достал из внутреннего ящика стола сложенный вчетверо лист с обгоревшим уголком.

— Это тебе, — сказал он. — Давно тебе. Я просто ждал, когда закончится война.

Я развернула.

Мелкий, убористый почерк. Наверху — «Тай». А ниже, среди строк, написанных человеку, которым он был до короны, — обо мне. О женщине, чьи руки не несут ничего, кроме команды дышать. О том, что он дышит — впервые за долгое время с удовольствием.

— Я пишу их с двенадцати лет, — тихо сказал он. — И каждое сжигаю на рассвете. Двадцать лет подряд. Это — первое, которое я не смог.

Обгоревший уголок. Он подносил его к свече — и отвёл руку.

— Почему? — спросила я, хотя ответ уже держала в пальцах.

— Потому что впервые за двадцать лет мне понадобился свидетель. — Он посмотрел на меня поверх лампы. — Не по закону. По сердцу.

Я аккуратно сложила лист и убрала к себе — туда, где когда-то носила дневник Корвина: у самой кожи, рядом с солнечным сплетением. Там, где носят то, с чем не расстаются.

— Кстати, о документах, — сказал он, и в голосе появилась та бархатная нота, от которой мой пульс делал всплеск, провал и возврат. — Помнишь ночь на кухне? Ты оформила её протоколом. Время, подпись пациента.

— Помню. Лучшая защита от чужой версии...

— Я пришёл её потребовать. — Он обошёл стол и остановился в полушаге — там, где когда-то проходила врачебная дистанция, которой больше не существовало. — Эту ночь. Обратно. Без документов.

— Без документов, Ваше Величество, я работаю только в одном случае, — сказала я, откладывая его письмо на стол рядом с лампой. — Когда это уже не работа.

— И как это называется?

Я взяла его за ворот рубашки и потянула к себе — решительно, точно и полностью понимая последствия.

— Выходной.

Лампу мы не гасили. Она догорела сама.

⁂

Утром, пока он ещё спал — глубоко, ровно, не карауля собственный сон, — я села за стол и открыла его карту на первой странице.

Там, под зачёркнутой