подправленной строки — медленно, демонстративно, чтобы каждый в зале понял: я убираю руку по собственной воле, а не подчиняясь чужому приказу.

— Ради меня точно не стоит преступать закон, канцлер, — спокойно ответила я. — Поверьте, я это переживу.

Шутки он не оценил.

Вирлан лишь повернул голову туда, где у стены, в тёмной мантии без серебряного шитья, тихо стоял Кезран — главный медицинский эксперт, которого канцлер приберёг, чтобы официально подтвердить мою «нестабильность».

— Магистр, — позвал Вирлан. Голос остался вкрадчивым, но в нём впервые отчётливо звякнул металл. — Подтвердите Совету: недуг государя — родовой. А присутствие иномирного лекаря у его постели — прямая угроза короне. — Короткая, леденящая пауза. — Вы ведь отлично помните, магистр, как дорого обходятся ошибки в официальных заключениях.

Кезран не ответил. Он стоял неподвижно, с тем отрешённым, терпеливым лицом, какое лекарь принимает у постели безнадёжного больного, когда ожидание — единственное, что ему вообще оставили. Я не торопила: серый воск давно ушёл к Гелвину, и мы оба это знали.

И тут магистр впервые за всё время посмотрел мимо меня — прямо на тяжёлые двери зала. Туда, где судьба его сына впервые за семнадцать лет выскользнула из цепких пальцев канцлера.

— Недуг государя не имеет отношения к родовому проклятию, — отчётливо и сухо произнёс Кезран. — Он наведён искусственно. И без надлежащего лечения государь не доживёт до утра.

Перья у писцов разом замерли. Тишина стала настоящей.

— Тогда фиксируйте, — сказала я, стремительно повернувшись к ближайшему писцу, пока эту оглушительную тишину не успели замять или заболтать. — Медицинская гильдия устами своего магистра официально подтвердила: причина состояния государя — не в наследственности. А это значит, господа министры, что Совет только что перестал обсуждать течение болезни и начал обсуждать государственное преступление. И при покушении на жизнь монарха попытка убрать от его постели ключевого Свидетеля — это не осторожность и не забота о державе. Это самый удобный способ помочь убийце завершить работу вашими руками.

В зале сделалось так тихо, что стал слышен шорох тяжёлых портьер от сквозняка.

Лорды переглядывались в полнейшем замешательстве — обвинение в соучастии было слишком тяжёлым камнем, который я только что швырнула в их тихий омут. Кто-то из министров судорожно откинулся на спинку кресла, подальше от протокола, словно тот внезапно стал ядовитым, а седой советник у торца растерянно опустил руки, так и не загнув последний палец. Канцлер молчал, но его идеальная маска сочувствия впервые дала глубокую трещину.

Пользуясь их минутной слабостью, я твёрдо опустила ладонь на исписанный пергамент:

— Я возвращаюсь к государю. Протокол исправить в соответствии со словами магистра. Любое решение Совета отныне считать временным — вплоть до официального медицинского заключения, которое выдам я. Канцелярию к императорским покоям не подпускать на полёт стрелы. А тот, кто всё-таки попробует прямо сейчас оформить моё отстранение, пусть чётко осознает: он подписывает не документ о наведении порядка. Он подписывает признание в соучастии.

Перо писца испуганно дрогнуло, но тут же торопливо пошло по бумаге, фиксируя мои слова.

Вирлан не дрогнул вовсе. Только пальцы на его колене на миг сжались плотнее, сминая дорогую ткань мантии, и сразу расслабились — секундная заминка человека, привыкшего возвращать своё совсем другими путями.

— До заката, госпожа Свидетель, — негромко произнёс он, и в голосе снова зазвучала прежняя вкрадчивая мягкость, словно это он только что сделал мне великое одолжение. — Совет готов дать вам это время.

Время. Он вернул мне доступ к пациенту — и тут же установил срок, за которым меня ждёт расплата. Без кинжалов и яда: просто украл у меня часы, красиво прикрывшись государственными интересами.

И в этот миг перстень на моей руке остыл.

Не погас — остыл. Тепло, к которому я привыкла не глядя, ушло из камня в один удар.

Вот почему он никогда не остывал. Вот почему вспыхивал, когда рядом шевелилась его магия. Это была не печать.

Это был монитор. Камень держался за пульс Иртана — а теперь пульс упал так, что камню стало не за что держаться.

Я бросила Вирлана на полуслове. Наплевать на писарей и министров — я почти летела к дверям, а в коридоре уже не сдерживалась и бежала во весь дух.

Он однажды сказал: «Руку я больше не отпускаю». И ведь не отпустил — даже из комы он держал меня за руку. Камнем.

Холод от кольца прошивал насквозь, металл остывал прямо на пальце, и этот ледяной пульс на моей руке означал только одно.

Я могу не успеть.

ГЛАВА 31. ПОВЕРНИТЕСЬ

В покоях стояла тишина, которая собирается у постели, когда от больного ждут уже не выздоровления, а конца.

Мира застыла у изголовья, прижав пальцы к губам и не сводя глаз с его лица. Гелвин держал два пальца на шее государя. По его лицу я всё поняла раньше, чем он сказал.

— Слабеет, госпожа Свидетель. Мельче и реже. Не звал, как вы приказали — не оставлял.

Правильно сделал. Ненавижу, когда люди правильно делают то, от чего хочется заорать.

Я села на край постели, нашла запястье. Пульс был — тонкий, упрямый, слишком редкий; такой слушаешь, задержав собственное дыхание, чтобы не пропустить, как он кончится.

Той первой ночью всё выглядело как катастрофа: сердце Иртана остановилось мгновенно, и мы возвращали его силой — массажем, счётом вслух, гвардейской хваткой Гелвина. Жутко, но логике поддавалось: остановка, запуск, спасение.

Теперь под моими пальцами шло иное, и руками этого было не остановить. Тихий, ровный отлив, в котором не за что ухватиться.

Жизнь просто утекала из него — тихо, как остывает чай, который больше некому греть.

Симптомы, Ковалёва. Смотри на симптомы, паника тут не поможет.

Я считала дыхание, цвет чешуи, удары сердца — а руки сами тянулись закрыть лицо, и я им не позволяла.

Стоп.

Яд держался за драконий жар, въевшийся в чешую, — и только этим же жаром его можно было сдвинуть. Поднять жар к поверхности, чтобы на короткий миг он оттолкнул отраву от пластин и между телом и ядом открылась тонкая живая щель. Пока она открыта — уложить туда лекарство. Секунды, не дольше. И попытка одна.

— Держим как держали, — скомандовала я. — Что бы из него сейчас ни пошло — жар, чешуя, рык — не отпускать, пока я сама не скажу.

— Не отпустим, — глухо отозвался Гелвин.

Я положила ладонь ему на грудь, поймала кожей тот едва различимый, гаснущий ритм и наклонилась к самому уху.

— Слышишь? В сознание тебя сейчас не дозваться, и я