кому подтвердить волю государя. — Он покровительственно качнул головой. — Сегодня с этим затруднение, дорогая.

И тут он сделал то, ради чего поджидал меня в коридоре.

— Вам ведь незачем здесь оставаться. — Голос опустился почти до ласковой доверительности. — Я могу вернуть вас домой. В ту самую ночь, за секунду до того, как вас вытолкнуло в наш мир. Обратно… к ней.

Воздух в галерее сделался вязким.

— Сосуд с водой, налитый до половины, — тихо продолжил он. — И та плоская коробочка с ячейками по дням — открыта на втором. Крышку вы так и не успели закрыть, верно?

Стакан. Таблетница. Вторник.

Верных слов он не знал — но описал так, что узнавание родного дома ударило само.

Правая рука дёрнулась — с глупым, отчаянным желанием прямо сейчас захлопнуть ту крышку. Пальцы замерли в пустом воздухе, в ладони от его дорогого суконного рукава. Я остановила движение на полпути. Вирлан, конечно, заметил — он для этого и бил в самое больное.

Вторник. Мамин день: синяя таблетка утром, половинка белой на ночь. Я сама раскладывала их по ячейкам, чтобы ей не приходилось вспоминать лишнее. А потом исчезла. Бог знает сколько дней она просыпается в пустой квартире и не знает, жива ли её дочь.

И на одну короткую, страшную секунду я качнулась к этому «домой» ближе, чем решилась бы признать вслух.

А потом сквозь тоску по маминой кухне пробилась мысль — холодная, врачебная, из тех, что приходят на осмотре раньше жалости.

Он предлагает вернуть меня «в ту самую секунду». Чтобы вернуть в секунду — надо знать, из какой секунды взяли.

Знает тот, кто брал. Или стоял рядом, когда брали.

«Будто меня не случайно сюда забросило, а выдернули — ровно под это слово». Я подумала это в первый же день, в тронном зале. Два месяца спустя человек, который годами травил моего пациента, между делом описал мне мою московскую тумбочку.

Цену решения канцлер называть не стал — незачем. Уйти к маме значило бросить Иртана навсегда: дверь захлопнется за спиной, второго шанса не дадут. А здесь останется регентский совет и отравленный дракон, который тихо умрёт «по естественным причинам», пока я держу мамину руку в Москве.

Вернуться к маме не было предательством. Предательством было бы купить это смертью пациента.

И в висках застучало его, иртаново: «Если однажды придётся выбирать между мной и ею — выбирай её». Упрямый дракон. Он не умолял меня остаться — он заранее дал мне право уйти без мук совести. И этим выбил у канцлера главное оружие: возможность назвать мой выбор предательством.

Вот только Вирлан просчитался. В конце концов, у меня пациент в коме, недоваренный антидот и слово, данное магистру. В моём мире это называется коротко: смена не сдана.

— Благодарю за заботу о моём будущем, канцлер. — Я спокойно обошла старика. — Но я остаюсь при своём пациенте, как и подобает по Закону Свидетеля. И да, — я обернулась у самых дверей, — спасибо за тумбочку. Теперь я знаю, что вы видели мою кухню. Осталось выяснить, зачем вам понадобился на троне умирающий дракон и врач при нём.

Улыбка Вирлана не дрогнула. Но пальцы, сцепленные на животе, на короткий миг сжались плотнее.

Попала. Не знаю пока куда — но попала.

Я толкнула створки и вошла.

Чиновники уже сидели на местах, поблёскивая золотыми цепями. Скрипели перья, на бумаги один за другим ложились тяжёлые оттиски. В торце ждало пустое кресло канцлера, а перед ним лежал раскрытый протокол. Первую строку они успели набросать без меня:

«Свидетель Короны по собственной воле оставила тело государя без наблюдения».

Металл кольца врезался мне в кожу.

Как красиво обставили: одним росчерком меня вынули из дела — будто я сама ушла.

— Вы ошиблись в первой строке, — сказала я и пошла к столу.

ГЛАВА 30. ПОСЛЕДНЕЕ НАЗНАЧЕНИЕ

Я шла к столу через весь зал, и под сводом было слышно только мои шаги да царапанье перьев по бумаге.

Раскрытый протокол лежал у пустого кресла канцлера. Я положила два пальца на первую строку — туда, где меня уже вычеркнули из дела.

— Здесь ложь, — сказала я, не снимая пальцев со строки. — «Оставила без наблюдения». При государе остались капитан и моя помощница: он следит за состоянием и зовёт при ухудшении, она считает дыхание. Это пост, а не брошенная постель. — Я подняла взгляд на ряды. — Ушла я за причиной его болезни — за тем самым, без чего вы как раз и собирались признать его недееспособным. И вернулась.

Седой советник у торца поднял бровь — так смотрят на интерна, что полез спорить с консилиумом. Откинулся в кресле и начал загибать пальцы:

— Свидетель физически покинула покои. Государь не может подтвердить волю. Перстень не заменяет голос. А беспамятство… беспамятство делает всякую волю сомнительной.

Четыре довода, заготовленные заранее.

В ответ по рядам министров одобрительным эхом отозвался тяжёлый стук родовых цепей о столы.

Отвечать речью я не стала. Я загнула первый палец — его же жестом.

— Живой пациент не становится пустым местом на троне оттого, что молчит. — Второй. — Острое ухудшение после отравления — не родовая немочь. — Третий. — Отстранить Свидетеля от больного, которому грозит смерть, — значит помочь ему умереть и назвать это порядком. — Я опустила ладонь на протокол. — А это уже закон Его Величества: отстранить Свидетеля от тела государя без его письменного приказа есть измена. Кто перепишет эту строку — перепишет под себя и статью.

В пустое кресло у торца мягко сел Вирлан — хозяин этого зала. Сложил руки на коленях, без всякой спешки, как человек, который уже видел финал этого спора.

— Никто не пытается нарушить закон, дитя моё, — эти слова он адресовал мне, мягко и с фальшивым сочувствием. А затем отвернулся к Совету, будто я мгновенно перестала существовать. — Мы лишь признаём очевидное. Свидетель полностью измотана. Иномирный врач нестабильна, действует под влиянием личной привязанности и покинула пост. В интересах государя — и бережно, заботясь о ней самой, — мы обязаны временно отстранить её от лечения. До окончательного решения Совета.

«Бережно». В этом дворце у заботы всегда двойное дно: «утилизацией» тут зовут убийство, «переводом» — исчезновение, «бережностью» — нож. Этим же ласковым тоном мне в первый день объясняли правила внутреннего распорядка.

И этим же словом когда-то заворачивали Корвина. Теперь заворачивают меня — снова лепят удобную виноватую, как когда-то комиссия в той, прошлой жизни. Только в этот раз я знаю сценарий заранее.

Я сняла пальцы с