— Належусь ещё, — выговорил он, цепляясь за стену. — За дверью меня как раз дописывают в покойники, а опаздывать на собственные похороны невежливо.

В наш первый день он не смел встать с трона, чтобы не рухнуть при всём дворе, — и заставил меня чуть не выругаться вслух перед всей имперской знатью. Сейчас он стоял без короны, в одной сорочке, едва держа равновесие, — и всё равно собирался выйти к тем, кто уже отпел его и зажёг поминальные свечи.

Упрямство у этих ящеров, похоже, прописано на уровне крови. А у императоров — ещё и заверено государственной печатью.

Я молча подставила плечо: его тело навалилось горячим, тяжёлым грузом — слишком живым для того, кого час назад собирались списать в посмертный протокол. С другой стороны подхватил Гелвин — так аккуратно и привычно, будто всю жизнь тренировался быть мебелью для умирающих монархов.

— Если рухнете посреди Совета, Ваше Величество, — проворчала я, — впишу вам в карту злостное неподчинение врачу. И лечить буду горькими отварами.

— Договорились, — слабо выговорил он, и его губы на миг коснулись моих волос у виска.

Случайно. Почти наверняка случайно. И совершенно неуместно, учитывая, что шли мы на политическую расправу.

Так мы и вошли в Большой зал: император на честном упрямстве, Гелвин на служебном долге и я — на чистой злости.

Разговоры смолкли раньше, чем кто-то успел поднять глаза. У высокой стойки, склонившись над раскрытым пергаментом с пустым местом для министерских печатей, стоял Вирлан — лицо скорбное, благородное, готовое вот-вот зачитать указ о регентстве до последней точки.

Он обернулся на шум первым, встретился со мной взглядом и всё понял.

Канцлер, надо отдать ему должное, лицо удержал безупречно: ни один мускул не дрогнул. А вот правая рука подвела — так и замерла в воздухе, до смешного беспомощно, не донеся перо до свитка.

Зал смолкал слоями. Сначала оборвался шёпот. Потом перестали скрипеть перья. Потом даже цепи на груди лордов будто разом потяжелели.

Ещё минуту назад здесь хоронили императора. Теперь он стоял перед ними — живее всех живых.

— Положите Его Величество, — первым нашёлся Вирлан. — Государю дурно, у него бред. Совету не нужно зрелище, Совету нужно решение.

Иртан поднял голову. В золотых глазах с узким звериным зрачком полыхнул огонь.

— Совет его получит.

Три слова, сказанные сорванным шёпотом, — но под высокими сводами их услышал каждый. Он отпустил моё плечо и на секунду завис без опоры — я успела мысленно подобрать три непечатных диагноза его самонадеянности. Но он выстоял. Сам.

— Пока я молчал, за моё тело говорила Свидетель — и не солгала ни словом. Кто записал в протоколе иначе — солгал не ей. Мне.

Перо у ближайшего писца застыло над строкой.

Как мило. Он начал не с Вирлана, не с регентства, не с короны — с меня. При всех вернул мне репутацию раньше, чем спас собственную власть.

Вирлан не дрогнул — ответил елейным голосом:

— Сир, вы едва стоите, и иномирное лекарство могло исказить вам и тело, и суждение. — Канцлер отыскал мой взгляд и положил финальный аргумент, как кладут последний камень: — Она ведь могла уйти, Ваше Величество. Я лично открыл ей дверь домой — к её матери. Согласитесь, подозрительно: у неё был шанс спастись, и всё же она осталась у вашей постели. Спросите себя, чего эта девица ждёт взамен.

По залу пополз нехороший шёпот. Несколько приближённых канцлера осуждающе закивали.

Как всегда — рикошетом: удар по мне, попадание по Иртану.

Вот только в спешке он проговорился. И я поймала это прежде, чем затих его голос.

— Благодарю, канцлер, — звонко разбила я тишину, делая шаг вперёд. — Вы только что при всём Совете, под протокол и под запись, подтвердили: дверью между мирами распоряжаетесь лично вы. Той самой дверью, из которой два месяца назад «ниоткуда», ровно в разгар церемонии и ровно под слово «Свидетель», появилась я. Двери не открываются сами, господа министры. Вы звали меня сами, канцлер. Осталось спросить — зачем.

Где-то в плотных рядах гвардейцев Гелвина глухо, одобрительно хмыкнули.

И вот теперь безупречная маска Вирлана поплыла. Медленно, как сползает под солнцем дешёвый театральный грим, обнажая поджатые, бескровные от бешенства губы.

Старого лиса поймали на простом приёме из ординаторской: дай человеку говорить — и он сам дойдёт до вскрытия.

У колонны шевельнулась тёмная мантия.

Кезран вышел вперёд — бледный, сухой, с лицом человека, который уже выбрал себе приговор.

— Я подтверждаю показания Свидетеля, — сказал он. — И официально заявляю: восемь лет я подавал Его Величеству яд под видом лечения — состав мне хорошо известен. Приказы приходили через Канцелярию канцлера Вирлана тер-Иртана.

По залу прошёл короткий, сдавленный шум.

Вирлан повернулся к нему слишком быстро для человека, изображавшего спокойствие.

— Магистр, вы отчаялись. Ваш сын пропал много лет назад, ваша Гильдия под следствием…

— Мой сын не пропал, канцлер, — ответил Кезран. — Его удерживали.

В этот момент тяжёлые дубовые двери в дальнем конце зала распахнулись. Гвардеец из личной роты Гелвина, тяжело дыша, прошёл по живому коридору, не удостоив взглядом ни лордов, ни застывшего канцлера, — и опустился на одно колено перед государем.

— Ваше Величество! Северная часовня пригородного поместья вскрыта силами гвардии. Мальчик, числившийся в заложниках без места нахождения, найден: жив, цел, под нашей охраной.

Я не стала оборачиваться на Кезрана, чтобы не нарушать святость этой секунды. Но в наступившей тишине отчётливо услышала, как у стены, на тяжёлую дубовую скамью, кто-то медленно, со стоном опустился и закрыл лицо руками. Бывший личный лекарь императора впервые за восемь лет позволил себе выдох.

Опухоль, душившую его род, вырезали. И вырезали мы.

Иртан сделал шаг вперёд. Всего один — но по натянувшимся жилам на шее я видела, чего он стоил.

— Канцлер Вирлан тер-Иртан. — Сорванный голос окреп настолько, что долетал теперь до самых дальних сводов. — Любое отстранение Свидетеля от тела государя без моего письменного указа — государственная измена. Этот закон я ввёл при тебе, канцлер. Недавно. Ты стоял в этом зале.

Тишина сгустилась так, что стало слышно, как потрескивает воск на дальней свече.

Вирлан открыл рот — Иртан остановил его жестом.

— Оправдания не нужны. Право говорить за других ты отнял у себя сам, когда годами оформлял чужие смерти под видом затянувшегося лечения. Быстрой смерти не подарю. Тебя ждёт изгнание — и полное, абсолютное забвение.

Изгнание. Для человека, который дышал властью, это и есть плаха — только медленная. Мой пациент даже казнил как врач: не рубил