— Вам бы прилечь, госпожа, — сказала она под утро. — Живая вы ему нужнее… А такой, как сейчас, толку от Свидетеля не будет.

Она была права. Но я не ответила и не убрала пальцев с его запястья: под ними шёл пульс, слабый, но шёл, и рядом с этим «поспать» звучало почти неприлично.

Смотрела на его лицо — спокойное, чужое, ушедшее слишком глубоко, — и поймала мысль, которая была не про этого пациента.

Я здесь уже так долго. И совсем не знаю, что с ней.

Дома, уже в другой жизни, у тумбочки стоял стакан воды и лежала таблетница, расписанная по дням недели. Мама после инсульта считала эти дни одна, а меня всё не было и не было. Я выхаживала драконьего императора в чужом мире и не знала, дышит ли ещё та, ради которой я так скучала по Москве.

А за порогом спальни дворец уже начинал собственную игру.

На рассвете за дверью послышались шаги — плотный, тяжёлый строй продвигался по галерее без всяких церемоний и пауз. Гелвин вошёл первым, опередив их.

— Госпожа Свидетель, из Канцелярии. — Он помолчал, подбирая слово, и не подобрал хорошего. — Созывают Совет. С формулировкой… «временная недееспособность государя».

— Когда?

— Прямо сейчас. Медлить нельзя.

Без яда, без ножа. Печать да три слова.

— Кезран?

— Хуже. — Гелвин чуть качнул головой. — Канцлер.

Конечно. Кезран работал с телом — кубок, кожа, мера. Вирлан сразу метил в кресло повыше.

Перевела взгляд на правую руку. Перстень был на ней — тяжёлый, тёплый. Иртан вложил его мне, пока ещё мог стоять за себя сам.

Теперь стоять предстояло мне — его именем.

— Что им передать, госпожа?

— Что Свидетель короны при пациенте. И что пациент жив.

«Пациент» — потому что для меня он сейчас и был пациентом, а не троном, за который дерётся полдворца. Но за этим словом стоял мой единственный козырь: Свидетеля корона ставит у тела государя видеть правду, и оболгать его при живом императоре нельзя. Пока я стою рядом и говорю «жив» — воля Иртана в силе: нет пустого трона, нет регента, нет подписи Вирлана вместо его собственной.

Гелвин на миг свёл брови.

— Я передам «государь жив», госпожа. «Пациент» в том зале не поймут. А «жив, да без памяти» там услышат как «ещё дышит». И «ещё дышит» у них — «пора решать за него».

В Москве это называлось «консилиум без лечащего». Собираются, решают — а лечащему потом присылают выписку из его же пациента.

Здесь вместо консилиума был Дом тер-Кассан, вместо выписки — ящик с сургучом. Та же бумажная петля, в какой удавили Корвина.

— Значит, придётся подавиться тем, что есть, — сказала я. — Передай слово в слово. И проследи, чтобы записали: это сказал Свидетель с перстнем-допуском от императора. Пусть в протоколе будет видно, с какого места они начнут искажать правду.

Гелвин кивнул, но не двинулся — ждал главного.

Я посмотрела на Иртана: пустое, ушедшее лицо, пульс под пальцами — слабый, упрямый, мой. Чтобы он не достался Вирлану, мне нужно было сделать единственное, чего я поклялась не делать больше никогда.

Встать и уйти от постели больного.

Я сняла руку с его запястья. Пальцы запомнили тепло раньше, чем я успела это запретить. И на один удар сердца — не врач, а та, что вчера придвинулась сама, — я испугалась так, как не боялась ни за одного пациента: что вернусь, а звать уже будет некого.

— Останься с ним, — сказала я Гелвину. — Перестанет дышать, пока меня нет, — зови. Я услышу.

Уже у двери я вернулась. На три шага, на одно движение: наклонилась и прижалась губами к его лбу — не по протоколу. По той, второй подписи.

— Держись, Тай, — сказала я тихо.

Имя вышло само. Не императору, не пациенту — мальчишке с кривой лошадкой, которого когда-то отучили отзываться. Пусть хоть кто-то позовёт его правильно — туда, откуда возвращаются.

И я пошла к двери, за которой уже расставляли стол. Совет любит длинные столы: за ними удобнее делить то, что ещё дышит.

Из всей брони у меня были перстень на руке и «император жив», которое они перепишут, едва я отвернусь.

Что ж. Пусть попробуют переписать Свидетеля, у которого этой ночью уже один раз не получилось потерять пациента.

ГЛАВА 29. СОМНИТЕЛЬНАЯ ВОЛЯ

До двери в галерею оставалось всего ничего — семь шагов. На восьмом пальцы сжались сами, будто всё ещё держали запястье Иртана и проверяли тот слабый, упрямый ритм. Но пульса под рукой больше не было — только перстень, ещё хранивший тепло, которое я минуту назад оставила за дверью.

За спиной Гелвин караулил у изголовья, Мира шёпотом считала дыхание — ровно, как я велела. Станет хуже — позовут. Главное, чтобы я успела вернуться.

За порогом уже расставляли мебель: слуги разглаживали зелёное сукно на длинном столе, двое осторожно пристраивали кресло канцлера ближе к торцу — бережно, почти торжественно, и от этой аккуратности внутри всё сжималось.

У меня оставались считаные минуты, пока Вирлан не открыл Совет. Упущу их — вступит регламент, по которому канцлер перепишет любое моё слово так, как удобно ему. И тогда — прощай и моя голова, и трон императора.

Перстень оттягивал палец вниз, и в этой тяжести был смысл: печать государя, право Свидетеля говорить о его теле всё как есть. Но Совет легко сделает вид, что Свидетелю тут не место.

Значит, в зал я войду не затем, чтобы впустую размахивать кольцом, — а с тем, чего канцлер отнять не сможет: с медицинской правдой. Правда, часть её мне ещё только предстояло узнать. С этого и начну.

— Где Кезран? — спросила я у ближайшего гвардейца.

Тот скользнул взглядом по тяжёлому золоту на моей руке и вытянулся:

— В боковой комнате при Малом зале, госпожа Свидетель. Под стражей.

Как удобно. Кезрана уже подвели поближе к Совету. Судить его никто не собирался — его готовили в экспертные голоса Вирлана. Старый фокус: врач, чьё лечение годами вело пациента к смерти, теперь подтвердит его недееспособность — в угоду тем, кто наверху.

— Ведите. Скорее.

Гвардеец не стал спрашивать разрешения у канцелярских. Просто честный парень. Или вовремя оценил перстень — и свою верность короне.

Кезран сидел у холодного камина, в комнате без окон. Серебряную кромку с мантии уже сняли, оставив тёмную, невзрачную ткань. Но сухое лицо и сложенные на коленях пальцы были прежними — он держался так, словно