— Не стесняйтесь, Ватсон, спросите, почему я устроился здесь, хотя в ресторане полно свободных столиков.

— Считайте, что я уже спросил.

За долгие годы общения с великим сыщиком доктор утратил большую часть своего природного простодушия. Он знал, что любое слово Холмса может оказаться входом в ловушку не только безобидного, но иногда и неприятного розыгрыша.

— У меня две цели. Вторая заключается в том, чтобы увидеть нашего мистера X со стороны. Люди, как вам известно, почти всегда играют. Даже когда этого не хотят, и особенно тогда, когда думают, что вполне естественны. Тут все зависит от качества раздражителя.

— Вы считаете, что наш контрагент на швейцара среагирует не так, как на…

— Разумеется, мой друг. Перед «великим сыщиком» он, безусловно, предстанет в маске. Он просит меня о помощи, но это не значит, что он мне полностью доверяет.

— Какова же ваша первая цель?

Холмс закинул ногу на ногу и наклонился влево, частично покидая полосатую пальмовую тень.

— Она всегда и везде для меня главная: совершенствование моего метода. Согласитесь, что, прежде чем присмотреться к человеку, нужно определить к кому присматриваться. До назначенного срока осталось четверть часа. Будем теперь особенно внимательны, Ватсон. Вам придется отсесть на другой конец дивана и развернуть газету.

— У меня нет газеты.

— Я захватил для вас экземпляр «Таймс».

Доктору нечего было стыдиться: никто не обязан таскать в кармане газету на всякий случай, но легкий укол в самолюбие все же ощутил. И этот укол подтолкнул его к несколько бестактному вопросу:

— А вы уверены, что автор письма еще не пришел? Может, он уже сидит в зале и пьет свой кофе.

— Нет. Исключено. Вспомните текст письма. Этот человек утверждает, что вынужден скрываться. Зачем же ему торчать лишние полчаса в людном месте?

Доктору нечего было возразить. Он взял газету и приподнялся.

— Помните, что внешность этого человека будет изменена.

Ватсон поморщился. Этот совет был явно лишним. Он уже положил себе присматриваться к людям с необычной внешностью. Теперь, если он добьется успеха, то будет вынужден делить его между собственной проницательностью и напоминанием Холмса.

За восемнадцать минут наблюдения в холл вошло двадцать четыре посетителя. Четыре пары, две компании, одна в пять человек, другая в шесть, пятеро одиночек, из них одна дама. Человек наивный, вроде Ватсона десятилетней давности, сосредоточился бы исключительно на одиночках, отбросив из их числа даму. Сегодняшний доктор оставил под подозрением всех. Человек скрывающийся мог, например, пристать к большой компании. Это легко сделать, если в ней не все друг с другом хорошо знакомы или успели как следует набраться. Войдя внутрь, он может без проблем отколоться от остальных.

Одиночки подозрительны все, это само собой разумеется. И толстяк в белом жилете, и буйнобородый господин с золотым зубом, и коротышка с постоянно выпадающим из глаза моноклем.

И даже дама.

Конечно же, дама!

Ватсон заволновался как игрок, угадавший карту. Безусловно, это переодетый мужчина! Достаточно обратить внимание на эту квадратную фигуру, тяжелую гренадерскую походку, зверски напудренное лицо, неуместную вуалетку, скрывающую глаза.

Доктор бросил мимолетный победительный взгляд в сторону сосредоточенного друга. Интересно, он тоже догадался? Будет очень забавно, если нет. Ведь признаки столь очевидны. Достаточно присмотреться внимательно… О, она возвращается из ресторанной залы! Она (он!) нас ищет!

Избранница доктора явилась не одна. Ее аккуратно, но твердо поддерживали под руки два официанта. Шляпка у нее съехала, со щек сыпался косметический мел. Швейцар, увидев эту сцену, бросился на помощь. Но не даме, а официантам! В одно мгновение квадратная женская фигура проследовала через выходную дверь на дождливую улицу и там разразилась визгливой бранью.

— Нам пора, Ватсон.

Доктор сглотнул слюну.

— Думаете, он уже внутри?

— Уверен, да.

— И кто же это?

— Сначала хотелось бы услышать ваше мнение.

Доктор лихорадочно соображал, что же ответить.

— Неужели вы не заметили ничего необычного?

В голосе друга не было и тени иронии, но Ватсон почувствовал, что краснеет.

— Почему же, мне кажется, что это джентльмен с огромной бородой. Мне кажется, борода накладная.

— Браво, Ватсон.

— Я угадал?

— Нет.

— Так с чем же вы меня поздравляете? — почти неприязненно поинтересовался доктор.

— Мое восхищение совершенно искренне. Вы направились по правильному пути, но не в том направлении.

Они вошли в залу. Холмс снял очки.

— То есть ваша голова работала как голова нормального человека. Вас предупредили, что внешность будет изменена, и вы решили, что в облике будет что-то прибавлено. Усы, борода. Чем больше борода, тем она подозрительнее, так думают все нормальные люди. Чтобы заметить убывание чего-нибудь в облике…

— …нужно быть Шерлоком Холмсом, — буркнул доктор.

— Вы обиделись, мой друг? Напрасно. К моему тону можно было привыкнуть за эти годы.

К ним приблизился метрдотель и поинтересовался, чем он может помочь джентльменам.

— Нас ждут. Вон там, у колонны.

Ватсон посмотрел в указанном направлении. Там сидел хорошо одетый и гладко выбритый на вид сорокалетний мужчина. Пока они приближались к нему, доктор успел его рассмотреть. Припухшие веки говорили, несомненно, о пристрастии к выпивке, непреднамеренно надменный вид — о благородном происхождении. Кроме того, нетрудно было заметить, что господин этот чувствует себя явно не в своей тарелке.

Подойдя к его столу вплотную, Ватсон обратил внимание, что сюртук на нем несколько поношен и короток ему в рукавах.

— Здравствуйте! — сказал Холмс.

Мужчина привстал и неуверенно улыбнулся.

— Я тот, кому вы писали, со мною мой напарник, доктор Ватсон.

— Прошу садиться, джентльмены.

Отделавшись от официанта, Холмс спросил:

— Давно сбрили бороду?

Мужчина погладил рефлекторно подбородок и скулы, они были заметно белее остального лица. На левой стороне подбородка виднелся тонкий, длиною в три дюйма, шрам.

— Сегодня утром.

Ватсон вспомнил о даме, и ему стало стыдно.

— Обычно я ношу такую… довольно окладистую. Теперь неуютно. И холодно.

— Приступим к делу, мистер…

— Блэкклинер. Эндрю Блэккпинер. Я с недавних пор владелец поместья Веберли Хаус в Хемпшире, милях в десяти от Винчестера. Места наши считаются глухими, может быть, потому, что неподалеку начинаются холмы Олдершота. А может, мы чувствуем себя живущими в глухомани потому, что соседи нас не жалуют.

Произнося эти простые слова, мистер Блэкклинер начал раздувать ноздри и комкать салфетку правой рукой. Страстная и порывистая натура, сделал про себя вывод доктор. А шрам, безусловно, след старого ранения.

— Почему же они вас не жалуют? — спросил Холмс.

Блэкклинер нахмурился, на секунду замолк, словно, решая, стоит ли отвечать на этот вопрос. Потом шумно выдохнул воздух — решился:

— Всему виной наш батюшка, Энтони Блэкклинер, его неуемный нрав. Слишком большим он был