и в золотых тенге не нуждался, а главным сокровищем вполне справедливо считал свою любимую жену и красавицу-дочь.

И Мирген вдруг осекся в собственных мыслях, одернул себя, будто руку кипятком облил — с какой это стати ему думать о чужачке и называть ее красавицей?

— Тебе трудно меня понять. Я знаю, — Панг неожиданно серьезно посмотрел на него, обернувшись к нему у выхода. — Ты привык, чтобы все просто. Но жизнь, сынок, штука сложная.

Мирген дернулся, будто его ударили.

— Как ты сказал?

— Сложно, говорю, жить на свете, — повторил мастер. — Выбирать приходится. Между тем, что правильно, и тем, что легко.

Миргена задело не это, но он промолчал. Вполне возможно, что мастер забылся и не хотел сделать ему больно. К тому, что люди иногда ошибаются, а не нарочно пытаются навредить, он уже постепенно привыкал.

Пока он расправлял холщовую занавеску и отмывал руки от приставших комьев серой глины, по горам разлился закат. Солнце село на ледник и растаяло, потекло вниз расплавленным золотом, и мокрая после дождя долина заблестела от этого золота, и море красиво потемнело, из ярко-синего сделавшись темно-изумрудным. Панг и не устал будто: уже устроился на корточках у стены и принялся точить нож о брусок. Жесткая и сильная рука ходила взад-вперед, и с каждым движением лезвие становилось острее, тоньше, опаснее. Было здесь нечто завораживающее: как камень снимает с металла невидимую глазу пыль, как нож начинает поблескивать в лучах, как рука, привыкшая к мягкой глине, с той же нежностью касается твердой стали.

Наконец он встал, протянул нож Миргену рукоятью вперед.

— Держи.

Нож оказался тяжелым, с широким лезвием и костяной рукоятью, удобно ложащейся в ладонь. Охотник взвесил его на руке, привыкая: его собственные ножи были намного меньше и легче, а этот, пришедший от юго-восточных племен, поначалу показался неудобным, но зато надежным.

— Хороший, — сказал он.

— Мой, — кивнул Панг. — Сам сделал. Из хорошей стали, что с юга привозят. Три года ношу, не подводил.

Второй нож, такой же, он достал из кожаных ножен в ящике. Ящик оказался полон разного рода ножей: и боевых, и охотничьих, и каких-то необычных, неизвестных Миргену: тонкие, изогнутые, даже с округлым лезвием…

— Смотри сюда. Вот так держать. Не как палку, а крепко, но и не намертво. Чувствуй рукоять, как будто она с твоей рукой срастается, и не сжимай сильно: она тебя сама послушает. Иначе быстро устанешь и уронишь. Второе, как стоять, — продолжал Панг. — Ноги расставь немного, колени мягче, не сжимайся так — никто тебя не бьет. Тебе надо быть как вода: как будто ты — течение, а не камень у ручья в глотке. И третье, как бить. Парвати учит тебя писать. Представь, что нож — это тоже кисть.

Он показал, как держать, как поворачивать кисть, чтобы лезвие смотрело то вверх, то вниз, то вперед. Мирген повторял, чувствуя, как непривычно, как деревянно движется рука. Он сделал неуклюжий выпад в сторону, но Панг шевельнул рукой, быстро, почти неуловимо, — и остро отточенное лезвие замерло в одном пальце от шеи охотника: тот даже отшатнуться не успел.

— Видишь? — Панг убрал нож. — Не сила тут нужна, а скорость и точность. Силы много не надо, лезвие острое, само войдет, куда ты ему велишь. Надо только в нужное место…

Мирген сглотнул. В горле пересохло.

— Понял, — выдавил он.

— Не понял, — прищурился Панг. — Сто раз, тысячу раз сделай, пока не въестся в память, пока тело само не ответит. Вот тогда — может, и понял.

Он показывал снова — и парень видел, что в каждом движении есть ритм, рисунок, танец. Нож в руках Панга не был оружием — он становился частью его руки, естественной, как палец или локоть.

— Откуда ты все умеешь? — спросил Мирген, останавливаясь передохнуть. Вечер выдался жаркий, пот лился градом, он скинул рубашку, но даже и не думал сдаваться. Хозяин дома, засидевшись за гончарным кругом, с удовольствием размял ноги, и он не ожидал от пожилого мастера столько прыти, даже задохнулся от быстрого бега, раскраснелся, щеки горели от прилившей крови.

— Жизнь научила, — просто сказал Панг, вытирая испарину со лба. Его жесткие черные волосы встопорщились коротким ежиком и закурчавились от влаги. — Когда каждый день можешь умереть, быстро учишься. Или умираешь… Тебя легко учить. Ты быстро понимаешь.

— В степи мы с детства с ножами, — пожал плечами Мирген. — Но там другое. Там мясо разделывать, там шкуры вычистить, там резать что-то. А это… это другое.

— Другое, — согласился мастер-воин. — Там ты работаешь с мертвым. А здесь — с живым. И это живое, оно тоже жить хочет и готово тебя убить. Вот тебе и разница…

Пока не стемнело, они гоняли друг друга по двору, и Мирген все чаще ловил себя на мысли, что у него все лучше получается уворачиваться от ударов, уходить, утекать мягким и стремительным ручьем из-под рук опытного воина. Исцарапанный случайными взмахами чужого лезвия, с въевшейся в кожу и волосы пылью, уставший и измотанный, но с горящими глазами и такой забытой радостью в сердце, он обессиленно повалился на лавку возле дома:

— Хватит на сегодня!

Панг молча отложил ножи и опустился рядом с ним. Ночь уже поднялась из глубины ущелий, темнота расползлась по небу, оставив только далекую алую полоску заката над морем, и на черном бархатном полотне высыпали большие колючие звезды. Они висели, покачиваясь и подмигивая, и мягкий, прохладный свет огрызка луны словно остудил влажную и удушливую дневную жару. Погода в Энитхэг теперь будет шалить до первых больших холодов: то снег, то ливень, то жара, то мокрые объятия морского тумана.

Они молчали, и между ними не осталось больше ни неловкости, ни этой болезненной недосказанности, в которой каждый считает другого врагом и избегает смотреть в глаза. Панг покачивал ногой, запрокинув голову и глядя на звезды, Мирген смотрел на черные силуэты гор и искал глазами тот самый высокий перевал, за которым притаилась обитель Небесного престола.

В стороне послышался тихий шорох одежды и шагов по песку; из дома вышла Парвати с небольшой корзинкой. Звонко чмокнув отца в небритую щеку, она молча поставила корзинку между ними и, уже уходя, вдруг посмотрела на Миргена внимательно и пристально; почувствовав на себе теплый взгляд ее вишневых глаз, охотник вдруг протянул руку и остановил. Вспомнилось, как отец девчонки говорил про гордость. Стоит ли один миг целой жизни радости и покоя?

— Я утром тебя обидел. Прости, — проговорил он неловко и тихо, взяв ее за руку.

— Пустяки. Я забыла уже, — спокойно отозвалась