и это слово всегда отзывалось ей болью в сердце, хотя не должно было касаться ее саму. У нее никогда не было папы. Был отец, которого она почти не знала, который даже не пытался ее найти, когда она исчезла из его жизни. А папы — не было.

Она очень хотела остаться. Но данное слово было тогда дороже собственной жизни. Учитель об этом догадывался, поэтому не стал ни удерживать, ни уговаривать, только благословил ее в дорогу и сказал на прощание:

— Мы еще увидимся. У тебя большой путь, девочка, и великий предел. Но здесь ты найдешь то, что ищешь.

Она не поняла тогда, что он имел в виду — просто тепло попрощалась и ушла, только порой скучала по его бесконечной доброте, тишине и терпению. А теперь, сидя у окна в хорошем, но снова чужом доме на краю пропасти, начинала понимать.

Король пришел на закате, когда вершины горели розовым огнем, а небо над заливом начинало темнеть. Он был один, без свиты, без охраны, в простой темной одежде, какую носили богатые горожане: брюки чонгбен [2] и черный шелковый ратчатхан [2]. На поясе — один-единственный нож в упругих кожаных ножнах, расшитый золотом кошель с монетами, в руке — неизменный посох.

Зурха молча опустилась на колени и почтительно склонилась перед ним, сложив руки лодочкой. Но не было в ее движении ни подобострастного подчинения, ни страха — лишь равнодушное, но необходимое уважение к правителю чужой земли.

— Можно войти? — спросил король.

— Каждый дом здесь принадлежит вам, Ваше Величество, — откликнулась девушка, не поднимая головы. — Вы можете входить, когда захотите.

— Это твой дом. Я отдал его тебе, — поправил он. Вошел, огляделся, сел на скамью у стены, напротив нее. — Встань, пожалуйста. Как видишь, здесь нет короля.

Зурха поднялась и послушно встала напротив, по-прежнему не поднимая головы. Рыжий локон, выбившийся из небрежного узелка, игриво упал ей на лоб, но она не обращала внимания и безразлично смотрела себе под ноги.

— Кто же вы? — прошелестел ее голос.

Король помолчал, глядя в окно на алеющие горы. Отсюда, с края ущелья, было слышно, как далеко внизу грохочет по камням река, впадая в большую воду, и как шумно дышит море, налетая на прибрежные камни.

— Мое имя Чан Катри.

— Зурха. «Зурхэ» на салхите означает «сердце», — добавила она, помолчав и вспомнив Миргена. Как смело он стоял перед королем и как испугался, когда их снова разлучили. Она знала, что он не испытывал к ней ничего похожего на то большое чувство, о котором принято молчать, но также знала и то, что они оба привязались, как друзья.

— Красиво здесь, — проговорил король, отведя, наконец, взгляд от окна и моря с парящими в туманной дымке скалами. — Я сам выбирал этот дом. Думал, тебе понравится.

— Мне нравится, — согласилась Зурха. — Благодарю вас, Ваше Величество.

— Но мне сказали, что ты просидела три дня, отказываешься есть и гулять, даже своих друзей не хочешь видеть и зачем-то прикидываешься больной. О чем думаешь?

— О себе, — ответила девушка просто. — О том, что привело меня сюда.

— И что же привело? — прищурился он. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Было поздно бояться и уворачиваться.

— Вы знаете. Сила, которую все хотят использовать. Страх, который я вызываю у других. Одиночество, которое всегда останется со мной.

— Расскажи мне, — попросил он. — Об этой силе и о себе.

Ночь уже поднималась из глубины ущелий, неслышной поступью взбираясь по склонам, и ее черный бархат стирал с земли и неба все цвета и краски. Алый закат растворился в синей мгле, море почернело, скалы проткнули туман резкими темными очертаниями. Город засыпал, не шумели дети, не кричали торговцы, и только море сонно бормотало сказки песку и камням.

И Зурха рассказала — не потому, что он был королем и мог приказать, а потому, что давно уже ни с кем не говорила по-настоящему. Сперва запинаясь и умолкая надолго, она сожалела о матери, которую не помнила, снова переживала боль и обиду на отца-охотника, который приходил, равнодушно смотрел на нее, как на пустое место, и уходил снова, о старухах, которые шептались при виде ее. О монастыре Ча Дзаронг, о трех тысячах ступеней, об Учителе с глазами, полными покоя, о маленьком Сангья, который называл Учителя папой и ничего не боялся, потому что не знал, что бояться стоит.

— Учитель сказал мне одну важную вещь, — проговорила она, глядя в окно и задумчиво накручивая на палец золотистый локон. — Жизнь — это море, а ты в нем — капля. Только тебе решать, где быть и что делать. Пойти ко дну или сверкать на гребне волны. Исчезнуть среди тысячи таких же — или стать той последней каплей, которая сделает море океаном. Он научил меня быть частью мира, а не хозяйкой. Говорил: «Ты не можешь остановить реку. Но можешь обернуть течение на пользу, если поймешь ее природу».

Впервые за все время ее голос вдруг задрожал и прервался, она запрокинула голову, тихо вздохнув, и несколько раз старательно моргнула, прогоняя слезы. Рама Катри слушал молча, не перебивая, и терпеливо ждал, пока она снова сможет говорить. Когда она умолкла, вытерев непрошеные слезы и отвернувшись, он долго сидел неподвижно и негромко спросил:

— А любовь? Ты знала любовь? Не ту, которой тебе не хватило… Я о другой любви. Взрослой.

Зурха улыбнулась с давно забытой и надежно спрятанной нежностью.

— Да, — ответила она тихо. — И странное дело — мы встретились здесь. Все шесть лет, с первого дня пути.

— Ты в самом деле любишь его?

— Люблю.

— И он тебя?

— Не знаю… — она нахмурилась и опустила глаза. — Мы никогда не говорили об этом. Была война, плен, опасность. Но когда он смотрел на меня… я чувствовала. Но также я знала и то, что он не чувствовал то же самое. Просто не мог. Он был охотником за камнями, расплачивался чувствами за свой дар. Он отдавал мне воду, когда самому не хватало, перевязывал мои раны, защищал от грубости солдат, укрывал своей одеждой в холодные ночи. Он заботился обо мне, хотя говорил, что никаких чувств у него не осталось. А я… видела, что старается сберечь хотя бы крупицы. И могла дать ему больше.

Король долго молчал, глядя на закат. Небо догорало, оставляя лишь багровую полосу на горизонте. Зурха не видела его, когда оказалась в плену в первый раз: ее приводили к командирам и генералам, но ни разу — к королю, и оттого она считала