Ночь выдалась теплой и звездной. На бархатном небе сияли тысячи крохотных снежных цветов, а мягкие горы стояли черные, растворялись в тумане над морем. И море сонно вздыхало, перекатываясь с боку на бок на мокром песке. Густой и влажный воздух пах листвой, цветами и солью. Девушка опустилась на камень у самого края, поджав ноги, выбила искру на кремне и подожгла тонкую деревянную палочку в медной чаше. На кончике благовония расцвела искра, вспыхнула и погасла, оставив за собой серебристую струйку дыма и горьковатый дурманящий запах полыни и кедра.

Ветер всколыхнул серебряную струйку, словно хотел понюхать, и присоединился к ее раздумьям, запутавшись в распущенных рыжих волосах и складках шелкового платья. Вдалеке крикнула спросонья ночная птица, плеснула на берег волна, и только горы стояли себе в туманной мгле и протыкали облака.

«Что мне делать? Помогать им? Не помогать? Я не знаю…»

Горы молчали. Они всегда молчали. И ветер молчал, спрятавшись в голубом струящемся шелке.

Только тебе решать, где быть и что делать. Пойти ко дну или сделать море океаном.

Слова Учителя вдруг появились в памяти, четкие, как выжженная на дереве сутра [4], теплые, как его руки на ее плечах.

Зурха открыла глаза, и в мир вернулись краски, запахи и звуки. Звезды смотрели сверху, а горы молчали по-прежнему. Где-то там, за многочисленными снежными перевалами, в неслучившихся объятиях тянулись друг к другу Генерал и Дева. Здесь, на земле, люди воевали и мирились, рождались и умирали, любили и теряли. Она не была уверена в том, что поняла данный ей ответ, но точно знала, что завтра съест немного риса и фруктов, а потом придет к королю и скажет ему…

Скажет, что согласна.

* * *

[1] Имеется в виду цветок эдельвейс.

[2] Чонгбен — он же чонг кбен, свободные брюки с широким поясом, часть национального тайского костюма.

[3] Ратчатхан — национальная тайская рубашка, мужской костюм.

[4] Сутра — религиозный текст в буддизме, краткая притча или афоризм.

Глава 20

О гордости и гордыне

Панг впервые подошел сам на следующий день. Мирген сидел во дворе, разложив перед собой бамбуковые дощечки, стянутые по углам бечевками, макал в блюдце жесткую кисть и старательно выводил иероглифы, тщательно вырисовывая каждую черточку. Парвати сидела рядом, с шитьем на коленях, но мысли ее были далеки от легкой струящейся ткани: она смотрела, как черный кончик кисти оставляет краску на дощечках, и то и дело поправляла: то посильнее нажми, то руку расслабь, то порядок черт не тот.

При виде отца семейства и хозяина дома Мирген смутился и спрятал кисть, но перед ним были разложены исписанные дощечки, и догадаться, чем он занимается, не составило труда. Панг подошел ближе, взглянул: первые дощечки выглядели так, будто на них приземлилось полчище комаров, остальные — с каждым новым столбиком символов все лучше и лучше.

— Молодец, — неожиданно похвалил Панг. Доброе слово было адресовано чужаку, но смутилась из-за него Парвати, покраснела, дернула своего ученика за рукав, чтобы не затирал рукой уже написанное. — Учи. Чем больше языков знаешь, тем меньше у тебя врагов.

— Если я выучу твой птичий язык, это войну не остановит, — недружелюбно буркнул Мирген.

— Только это, может, и не остановит, — согласился хозяин. — Но речь сближает людей. Ты прочтешь наши книги, услышишь наши сказки, поймешь нас. Язык — это самое сильное оружие. Если ты знаешь язык, то можешь понимать людей. Не только что они говорят, но и что думают, чувствуют. Это тонкая работа. Одно слово может начать войну. А может положить ей конец.

Мирген ничего не ответил и снова уткнулся в дощечки, прикусив кончик языка от напряжения. Ему было не по душе битый час рисовать одно и то же, но одно хозяин двора сказал наверняка: зная язык — понимаешь народ. Разговорную речь запоминать было проще: спустя некоторое время он уже неплохо понимал Панга и кое-как мог изъясняться сам. Зная язык, можешь договариваться, а не только махать кулаками и ножом. Впрочем, даже для этого у него оказались слабые руки: всегда уверенный в том, что раз может завалить медведя, рысь и голодную гиену, угнаться за зайцем и антилопой — сможет и драться, если понадобится, Мирген неожиданно обнаружил, что как раз драться он и не умеет. Отправляться в опасный путь, зная, что кругом война, зная, что рядом беззащитные девушки и те, кто владеет оружием еще хуже, чем он, и не умея мастерски орудовать ножом, мечом и даже обыкновенной палкой в драке, было категорически безрассудно.

Задумавшись и забыв о том, что дощечки имеют свойство заканчиваться, Мирген щедро мазнул краской по собственной руке, что придерживала край. Черный след остался на кисти, как странная метка, и, не подумав, он сразу же совершил следующую ошибку и вытер руку о штаны.

Парвати прыснула, прикрыв рот ладонью. Он в сердцах бросил кисть:

— Не смешно!

— Почему не смешно? — удивилась вредная девчонка. — Ты от злости покраснел весь и надулся, как рыба-луна. Снежная птица, и та добрее выглядит. Вот Небо тебя и наказало, ходи теперь грязный.

— Ну и ладно. Сама пиши свои закорючки, — обиделся Мирген и, поднявшись, ушел к большой бочке за углом, где всегда можно было наскоро отмыться. Тушь стиралась плохо, ладони сделались черными, потом фиолетовыми, потом немного посветлели, но вода и не думала очищаться. Наконец, перепачкав всю воду, Мирген спустил грязь по желобу и отправился за ведрами — набрать еще. Все-таки негоже оставлять всю работу хозяевам, раз уж они тут живут, едят их рис и спят под их крышей — надо хотя бы по хозяйству помогать. Айрата это усвоила с первого же дня: не боялась грязной посуды и белья, до краснеющих пальцев терла стирку, училась печь местные лепешки и круглые паровые булочки с мясом, при тусклом свете лучин и масляных свеч штопала и шила, помогала Парвати красить ткань. А ему было труднее. Труднее принять и усвоить то, что дом чужака-горца может, хотя бы даже на время, стать таким же домом и для него.

Когда Мирген вернулся с полными ведрами и опрокинул их в бочку, на заднем дворе его внимание привлекло негромкое монотонное жужжание и постукивание, словно большое и неуклюжее насекомое настойчиво билось об оконную раму. Он остановился и прислушался: мерный гул то нарастал, то затихал, и не походил ни на ветер, ни на лавину, ни на приближение конных отрядов. Что это?..

Лучше всего звук доносился из низкой