она и, помолчав, подвинула к нему корзинку с ароматными фруктами и добавила: — Кушай манго. И личи тоже кушай. Вкусно.

Бусина 5

Пока остальные прятались по углам, молчали и копили обиды, он наблюдал и говорил. Заметив, как отчаянно клевал носом молоденький дозорный, что сторожил дом с пленниками, он узнал, что у парнишки жена родила недавно, а молока нет, кормить младенца нечем, вот и надрывается сутками напролет. Он посоветовал взять комок риса, смочить рис несколькими каплями молока, завернуть в тряпицу и давать малышу… Через два дня дозорный вернулся выспавшимся и принес ему в благодарность сухие желтые пластинки. Оказалось — сушеный местный фрукт, сладкий, вкусный. С тех пор паренек-дозорный рассказывал ему, как растет сын, и приносил еду, намного лучше, чем давали пленным обыкновенно: то сушеные фрукты, то длинные и хрустящие ломтики мяса, то рисовые лепешки со свежей зеленью и сыром. Он всегда делил все на пять равных частей.

Потом другой воин заметил у него на руках обережные браслеты с камнями разных цветов, осколок красивой, чистой породы на кожаном шнурке на шее. Он признался, что он охотник, рассказал про каждый камень — эти аметисты нашел в верховьях реки Улай-Су, этот трехцветный агат — на перевале, а аметист на подвеске был и вовсе уникальным, редким, ниже трех тысяч метров таких не найдешь. Целый день воин поглядывал на его руки, качал головой и цокал языком, и в конце концов он отдал ему один свой браслет: «Нравится? Носи…» В благодарность за ценный подарок как-то раз этот воин передал охотнику от командира дозволение работать, резать и продавать изделия из камня.

Другие, видя, как легко и спокойно живет этот странный человек и как необыкновенно по-доброму относятся к нему местные, думали по-разному: одни презрительно называли его перебежчиком, другие восхищались мудростью и добротой, но сам он на все вопросы отвечал одинаково: «Они такие же, как мы. И раз уж мы здесь, надо жить».

Она любила смотреть, как он работает. Теперь ему было дозволено приходить в пустующий дом, бывшую мастерскую резчика лодок, и выходить в город. За ним всегда следовал дозорный, но он будто не думал о слежке, беспечно обсуждая с ним погоду, природу, удивительной силы дожди и очередную дворцовую сплетню. Ночевал он все чаще тоже в мастерской, и она понимала, почему — там он чувствовал себя хотя бы ненадолго свободным.

Она тоже часто приходила в мастерскую, смотрела, как он работает, медленно и кропотливо вырезая штихелем гриву лошади, шишки на елке, перья дивной птицы. Его узкие глаза, щурясь, превращались в тоненькие щелочки, на загорелый лоб падала короткая седая прядь, и за работой он частенько грыз орехи, говорил, что это помогает сосредоточиться. В мастерской пахло кедром, свечным салом и сушеными фруктами, и там всегда было тепло — привыкший к очагу в юрте, он не представлял свой дом без огня, а мастерская со временем стала почти настоящим домом.

Она могла подолгу сидеть молча, подперев голову обеими руками, и наблюдать, как под его инструментами мертвый, безмолвный камень превращается в живую фигурку. Но фигурки, украшения и блеск драгоценностей ей были совсем неинтересны; куда больше интереса вызывал он сам. Она смотрела на него, словно старалась запомнить каждую морщинку на смуглом, тронутом темной щетиной лице, остановить в памяти каждую редкую улыбку и взгляд в ее сторону. Он знал, что она смотрит, и поначалу смущался, а потом перестал обращать внимание. Но и не прогонял.

Осмелев, она подходила ближе, брала камни в руки, разглядывала сколы и трещины, нарочно отыскивая изъяны. Он говорил, что несовершенство делает камень живым — за гладкую отполированную поверхность глаз не зацепится, а вот проблески другого цвета, неровный срез, напоминающий полумесяц, белые прожилки, словно трещины — это заставляет задуматься, что было в прошлом у этого камня, откуда взялись эти трещины и искорки? Так и с людьми — одних видно сразу и можно читать, как бамбуковую дощечку, а другие каждый раз поворачиваются новой, удивительной гранью.

— Ты так красиво говоришь о них, как о живых.

— Они — главное, благодаря чему я до сих пор жив.

— Я слышала, что охотники расплачиваются за чувство камня собственными чувствами?

— Все так.

— Но разве ты не чувствуешь ничего? Невозможно делать такую красоту, если не испытывать ни любви, ни радости. Твои лошади, деревья и птицы — как живые. Эта жизнь в тебе самом.

— Это не жизнь, — он качнул головой и отложил штихель и нож. В полутьме, живой и дрожащей от свечи, по его лицу промелькнула хмурая тень. — Это так… Попытка жить. Вспоминаю, когда работаю. Я учил сына резать камень, чтобы камень оживал, но у каждого он ведет себя по-своему.

Он поднялся, обошел стол, и светлый круг остался у него за спиной. По лицу скользнула темнота, и в этой темноте они вдруг оказались так близко, как не были еще никогда. Он взял ее руку, крепко сжимающую камень, и поднял к мерцающей в темноте лунной дорожке.

— Что ты видишь?

Она вгляделась в изящные, холодные прожилки белого кварца, в пульсирующую искрами фиолетовую глубину. Эта глубина тянула и манила, но она не могла понять, что там, в ней, — дно или небо.

— Я вижу звезды, — прошептала она. — Как будто внутри него. Он похож на море со звездами.

Он наклонился, вглядываясь в эту самую глубину. Она говорила о морях и звездах, но видела совсем другое: загорелые запястья с тонкими аметистовыми и деревянными браслетами, старый короткий шрам на широкой скуле, вечно падающую на лоб короткую седую прядь, чувствовала тонкий запах свечи и полыни, сухую и теплую ладонь на своей руке.

Она слегка развернулась, и между их губами теперь мог проскользнуть только мягкий шелк. Глядя на него снизу вверх, она видела те же самые звезды в его глазах цвета ночной степи. Осторожно высвободив руку, она потянулась к нему, тонкие пальцы пробежались по небрежной щетине, скользнули ниже, одним осторожным, словно проверяющим на прочность движением стянули длинный шерстяной шарф. Он хотел перехватить его, но не успел, и теплый и влажный ночной ветер скользнул между ними.

— Зачем? — прошептал он, нахмурившись. Снова потянулся к ее руке, но она подставила ладонь, и их пальцы переплелись, как ветки навсегда скрученного неразрывным узлом перекати-поля. Встав на носочки, она тронула губами его посеребренный висок:

— А что, если я просто так хочу?

— Ты мне правду говоришь? — он продолжал хмуриться, хотя широкие и теплые ладони сами