постройки с плоской соломенной крышей, без окон и с холщовой занавеской вместо двери. Немного постояв и прислушавшись еще, Мирген решительно отодвинул занавеску и замер в удивлении, не в силах отвести взгляд от представшего перед ним необыкновенного зрелища.

После долгого южного ливня воздух стал тяжелым и влажным, как мокрая ткань, и в закрытом помещении дышалось с трудом. Солнце пробивалось сквозь плотную пелену облаков и ложилось на пол длинными и пыльными лучами сквозь бамбук. В золотистом воздухе кружились пылинки, пахло дымом и мокрой глиной. В углу притаился небольшой горн, рядом — каменные круги и широкие пластины, лотки с некрасивой, бесцветной, но очень хорошей посудой: миски, кувшины, пиалы, все нехитрое, но добротное, не похожее друг на друга, вылепленное словно бы с душой. Панг сидел у окна за гончарным кругом. Его руки, загорелые, слегка морщинистые, перепачканные серой глиной, ловко обхватывали бесформенный мокрый комок, и под едва заметными движениями пальцев, ласковыми и нежными, комок превращался в красивую миску с глубокими краями. Он не заметил вошедшего — или сделал вид, что не заметил, и не отвлекся от работы. Круг мерно жужжал и постукивал, сырая и теплая глина податливо меняла форму, и было в этом что-то завораживающее, почти волшебное.

Мирген яростно поскреб подбородок, от боли опомнился. Он ожидал увидеть воина, тренирующегося с мечом или ножом, а увидел мастера-ремесленника. И в действиях этого странно задумчивого, увлеченного человека не было привычных резкости, грубости, неуклюжести.

— Тебе чего? — спросил Панг, не оборачиваясь. Голос его звучал спокойно, вплетаясь в гудение гончарного круга.

— Я хотел попросить тебя, — Мирген кашлянул, стараясь говорить, как обычно, ровно и уверенно, и не слишком показывать своего интереса. — Научишь меня драться?

Так странно и так глупо было идти с такой просьбой к чужаку. Ведь очевидно, для чего ему это умение — чтобы на войне защищать своих и убивать врагов, а они были по разные стороны гор. Однако Панг снял изделие со станка, дождался, пока круг остановится, и посмотрел на своего гостя снизу вверх. В глубине его темных глаз пряталась усмешка.

— Ты же и без меня умеешь.

— Я охотник. Зверей убивать, чтобы дичь была, мясо, шкуры — это одно, а с людьми война — совсем другое. Мы бы, может, и не попали в плен, если бы я дрался хорошо. И сестру бы мою не трогали, и Зурху тоже.

— Против зверя, значит, нож поднять легко, — усмехнулся Панг, — а против человека — не получается?

Юноша смущенно кивнул. Хозяин дома поднялся, отряхнул руки, смыл остатки глины и протер чистой мягкой тряпицей. Только сейчас Мирген обратил внимание, что у него руки мастера, а не воина: длинные сильные пальцы, мягкие, не тронутые мозолями ладони. А ведь до сегодняшнего дня Панг казался ему грубым, неотесанным простаком-солдатом, который слепо выполнял приказы и точно так же слепо мирился со всем происходящим.

— Так ведь и я не воин, — заметил он. — Сам учился, когда время пришло.

— Почему ты тогда пошел воевать?

— Все пошли, — пожал плечами Панг. — Король издал указ. Собрали всех мужчин, кто мог держать нож и ходить по горам. Я сражаться не хотел. У меня жена, дочка… зачем умирать? Зачем убивать других? У них тоже есть дети. Многие горцы так думают. Не все… но многие.

— Ты говорил, что командир тебя наказал и выгнал из отряда. А теперь вы с ним говорите, как старые друзья, — осторожно спросил Мирген. Вопрос мог обидеть хозяина, но тот лишь пожал плечами, раскладывая сушиться свежевылепленную посуду: горшки, плошки, миски разных цветов и размеров. И в этом простом действии, незамысловатой размеренности и была вся его жизнь — неожиданно охотник разглядел не просто горца без лица и имени, а человека. Отца, который любит свою взрослую дочь, хозяина дома, который делает посуду для своей семьи и на продажу, мастера, который любит свое дело больше, чем золотые тенге, славу и большие победы.

— Церинг Шераб — не мой командир, — заговорил наконец Панг, помолчав. — Моего командира звали Мигмар. Того отряда давно нет в ваших землях. Король посылал нас только найти вашу колдунью, потому что Мигмар хорошо ее знал с того времени, как она попала к нам впервые. Мы много о ней слышали, но пропускали мимо ушей. Я поначалу был даже рад, что она тогда сбежать сумела. Я приказ выполнял, не хотел подставлять под меч собственную голову, хотя и девку было жаль, себя было жалко больше. Не думал о ней. Думал о Васанте, о Парвати — если меня убьют, они останутся…

Мирген и сам не заметил, как присоединился ему помогать, и в лучах заходящего солнца в пыльно-розовых облаках над изумрудным морем они вместе раскладывали сушиться будущие глиняные пиалы, кувшины и миски, и когда мастер замолкал ненадолго, то слышался шорох их шагов по соломенному полу, тихое постукивание подсыхающей глины, далекие голоса соседей на улице. И впервые за долгое время было по-настоящему уютно и не хотелось подальше сбежать.

— А почему Церинг тогда тебя бил? — нахмурился Мирген. — Если ты подставился не перед ним?

— Потому что я поднял оружие против него. Это предательство, — спокойно отозвался Панг. С того дня, как они наткнулись на отряд гийнханцев, прошло несколько дней, и он уже не хромал, только изредка потирал ушибленные ребра, незаметно от жены морща лоб. — Но я тогда не думал. Вы меня приняли… как чужака. Это дорогого стоит. Я с ним уже потом поговорил, повинился. И поручился за вас.

— Повинился⁈ И тебе… это ведь унизительно, стыдно!

— Унизительно? — изумление мастера-гончара было самым искренним. — По мне, так лучше день постыдиться и десять лет пожить, чем быть убитым за день гордыни. Пусть мне будет стыдно, зато я домой приду, к семье. Да, снежные птицы… Но когда они еще душу обратно притащат? Васанта состарится, Парвати вырастет. А пока что я нужен им.

Мирген слушал молча и все больше дивился этому человеку. Панг успел показаться ему и врагом, и другом, и льстецом, и трусом, но теперь он видел мудрого человека, который немало пожил, но и на небеса не торопился, думая о своих родных. Среди молодых, мечтающих о славе, гордящихся своей поднятой головой, он выглядел странно, не боясь ни унижений, ни слабости, и, слушая его, Мирген даже подумал — быть может, это и есть настоящая, преданная любовь, способная стерпеть все, только чтобы подольше побыть рядом с теми, кто дорог, пожить и порадоваться вместе с ними? Ему не нужна была слава, он жил небогато, но