Горничная только успела поставить тарелку на поднос. Машка вскочила и бросилась к двери. Надо будет отучить её от этой привычки. Мне хотелось думать, о чём угодно, только не о том, что ждало меня за дверью.

В коридоре стоял Снегирёв.

Я забыла, что нужно дышать и двигаться, только смотрела на него.

– Госпожа Лисовская, позвольте войти?

– Проходите, – пропищала Маша с интонацией благовоспитанной леди.

Снегирёв опустил взгляд. Поначалу он вовсе её не заметил.

– Прошу прощения, барышня, – поклонился малявке. – Мы не были представлены. Фельдшер Снегирёв Григорий Афанасьевич. А вы, стало быть, барышня Лисовская, Марья Андреевна?

– Да, это я, – разулыбалась малявка взрослому отношению и протянула ручку, которую Снегирёв поцеловал со всей серьёзностью.

– Вы позволите войти?

– Позволяю, – она снисходительно кивнула.

В другое время я бы рассмеялась от её изящных манер, но сейчас мне было не до смеха.

– Он… жив? – выдавила из себя, комкая подол платья.

– Да, Катерина Павловна, – Снегирёв выпрямился передо мной, словно на докладе командиру. – Жив, но пока без сознания. Мирон Потапович спрашивает, как вы распорядитесь: во флигель супруга определить на выздоровление или ещё куда?

– Сюда несите, – решила я. – Вась, подготовишь постель?

– Папа´ не умрёт? – малявка осторожно взяла меня за руку.

– Нет, маленькая, не умрёт, – по крайней мере, не сейчас.

Пользуясь тем, что мы остались одни, я снова сгребла её в охапку. Прикосновения к Машке, её детский запах удерживали меня в реальности. Позволяли проходить испытания, которые снова и снова подкидывала жизнь.

Лисовского принесли полчаса спустя. В одной рубашке, испачканной кровью. С разводами на ногах и широкой повязкой, закрывающей всё бедро и даже колено.

– Вася, принеси, пожалуйста, горячей воды, чистую холстину и исподнее, чтоб переодеть его. А потом вы погуляете, хорошо, Маш?

Я спрашивала Марусю, но откликнулась Василиса.

– Помогу вам, Катерина Павловна, – решительно заявила она.

– Спасибо, милая, – я мягко улыбнулась, – но будет лучше, если ты погуляешь с Машей. Тут я сама управлюсь.

Вряд ли Василиса забыла то, что с ней случилось. И вид мужского тела только разбередит рану. К тому же протереть Лисовского от крови я могу и сама. Всё-таки он теперь мой муж.

– Можно я останусь с тобой и папа´? – жалобно попросила малявка.

– Маш, ты сегодня весь со мной в комнате сидишь, надо на улицу сходить, подышать воздухом.

– Ты тоже сидишь, – упрямо заявила она.

– Я взрослая, мне уже можно, а ты расти не будешь, если перестанешь гулять каждый день. К тому же я теперь твоя мама, а маму нужно слушаться.

Последний аргумент оказался самым действенным. Марусе сразу перехотелось спорить.

– Да, мамочка, – она подошла и поцеловала меня в щёку.

От этого «мамочка» по телу разлилось тепло.

– Ты самая лучшая дочь в мире, – не удержавшись, я снова её обняла.

– Вась, до сумерек полчаса, не задерживайтесь дольше.

– Да, Катерина Павловна.

Василисе я полностью доверяла. Но им обеим нужно проветриться, а мне привести Андрея в порядок.

Я осторожно и бережно стирала кровь с его кожи, обходя повязку. Слабость Лисовского, его беззащитность меня пугала. Слишком непривычно видеть его таким – тихим, неподвижным, без вечных шуточек и бараньего упрямства.

– Я знаю, что ты выкарабкаешься и ещё успеешь попортить мне жизнь, – сообщила ему шёпотом. Потому что даже звук собственного голоса ощущался наждачкой оголёнными нервами.

Я стянула с Андрея рубаху и собралась надеть чистую, когда он проснулся.

– Готовишь меня к первой брачной ночи? – поинтересовался слабым голосом.

Я всхлипнула и рассмеялась сквозь слёзы.

– Да, хотела воспользоваться твоей беспомощностью, но ты так не во время проснулся.

– Ничего, я сейчас даже с комаром не управлюсь, так что можешь пользоваться, сколько угодно.

Я заплакала, утыкаясь ему в грудь. Сила духа этого человека восхищала меня, но телесная слабость внушала ужас.

– Ну, Кать, чего ты? – Лисовский нашёл силы обнять меня одной рукой и с пару секунд