Он почти не ел. Зато жажда мучила его почище боли. За день Лисовский мог выпить несколько кувшинов морса, отвара малины или разбавленного мёда. В перерывах иногда мне удавалось его покормить бульоном, жидкой кашей, а то и мякотью печёных яблок.

Я заметила, что лучше всего Андрей ест в присутствии Машки. Первое желание – держать её подальше от немощного отца – сменилось частым пребыванием в комнате. При малявке он старался держаться молодцом, в меру своих сил. Даже улыбался и шутил.

Все процедуры проводились в её отсутствие. Я старалась сберечь остатки самоуважения Лисовского и психику ребёнка.

Каждые два-три часа приходилось переворачивать его то на один, то на другой бок, подставляя подушки под спину. Андрей ругался на меня, требовал прекратить, оставить его в покое, убираться прочь. И это лишь литературные синонимы того, что мне приходилось выслушивать.

Наверное, стоило отступить, попросить Надежду Фёдоровну, чтоб выделила ему сиделку из прислуги. Но я не могла. Не могла допустить, чтобы кто-то видел Лисовского таким.

Поэтому продолжала его ворочать, протирать прохладной водой или укрывать вторым одеялом, менять пропотевшее бельё.

Дважды в день приходил Петухов. Он открывал рану, убирал дренаж и промывал солёным раствором. Каждый раз я пристально следила за мимикой лекаря, стараясь не пропустить тот момент, когда что-то изменится. В лучшую сторону или худшую.

Зато рана на голове, и вправду, оказалась не слишком серьёзной. Она прекрасно заживала, Мирон Потапович снял швы и пообещал, что скоро за волосами шрама почти не будет видно.

Однако за голову Лисовского я и прежде не сильно переживала. Он же как баран – может биться в закрытые ворота и даже сотрясения не будет.

Я пряталась за сарказмом, чтобы окончательно не отчаяться.

Всё это время к нам доносились хорошие вести. Наши побеждают, гонят французов во весь опор. Но были и другие: отступая, наполеоновская армия разрушала и сжигала всё, до чего могла дотянуться.

Раненых меньше не становилось. И желание многих – вернуться обратно в Дорогобуж – оказалось несбыточным. Город стоял в руинах, покрытых чёрной сажей и белыми шапками снега.

Как-то за обедом лекари заговорили о большом количестве пострадавших и просто больных среди крестьян.

– Им нужна наша помощь, – убеждал Александр Владимирович. – Мы можем сообщить по деревням место и день приёма. Выбираться раз-два в неделю на пару часов. И спасти многих людей.

– Крестьян, – перебил его пламенную речь Михаил Данилович. – Всего лишь крестьян, у которых есть свои знахарки. Они собирают травы и делают из них отвары.

– Вы прекрасно знаете, Михаил Данилович, сколь многое невозможно вылечить травами! – вспылил молодой доктор.

– Знаю, дорогой Александр Владимирович, – хирург как ни в чём не бывало отрезал кусочек мяса и положил в рот. Прожевав, он продолжил: – Однако не вижу для них иной альтернативы. Отправлять лекарей к крестьянам и при этом на весь день ослаблять госпиталь, где постоянно нужны руки, это блажь.

– Михаил Данилович прав, – вдруг подал голос Петухов.

Я с удивлением взглянула на него. Не ожидала, что Мирон Потапович присоединится к мнению неприятного хирурга. Прежде мне казалось, что Петухов не делает различий в спасении жизни аристократа или крестьянина. Однако он продолжил.

– Парой часов тут не отделаешься. Раз пострадавших среди крестьян много, их и придёт много. Приём