бельё и акт приёмки. Стирка в подвале, кухня в конце коридора. После двадцати трёх не шуметь, иначе штраф. Животных нельзя!

— Понял…

— Не понял, — поправила она. — Но поймёшь!..

Я забрал ключ и пошёл вверх по лестнице, чувствуя её взгляд спиной до самого поворота.

* * *

Комната двести седьмая оказалась маленькой, чистой и двухместной. Четырнадцать квадратов, на глаз, — я научился определять площадь помещений ещё в старые времена, когда от размера палатки зависело, сколько раненых можно уложить на пол. Две кровати, два стола, два стула, один шкаф с двумя створками, одно окно. Стены — крашеный бетон, зеленоватый, оттенка, который в каталогах красок наверняка называют «больничный оптимизм». Линолеум серый, местами вздутый, но лучше по состоянию чем там, где я очнулся. Потолок высокий, с трубой вдоль стены — старый цех давал о себе знать.

Левая сторона комнаты была занята. Аккуратно заправленная кровать, на столе — стопка учебников, ноутбук, кружка с надписью «Я не сова, я жертва обстоятельств». На спинке стула — полотенце. Шкаф слева закрыт. Чисто и упорядоченно, без единого лишнего предмета. Хозяин спал, отвернувшись к стене, в наушниках, под тонким одеялом. Диагностика показала: здоров, слегка повышен кортизол — стресс, а не болезнь, и пульс ровный, а дыхание глубокое. Спит по-настоящему, не притворяется.

Идеальный сосед…

Я прошёл к правой стороне — моей получается стороне, ближе к окну, стараясь не шуметь. Положил рюкзак на кровать. Осмотрел стол: чистый, с царапиной наискось, пара капель от краски. Стул скрипучий, но живой. Окно выходило во двор — скамейки, деревья, баскетбольное кольцо без сетки, фонарь. Под столом обнаружилась розетка — воткнул зарядку, и пристроил телефон на восемь процентов, пусть живёт.

Достал банку мёда из рюкзака и поставил на подоконник. Свет проходил сквозь янтарную густоту, как сквозь витраж. Единственное личное имущество напоминающее о магии… Вся моя собственность в этом мире — банка мёда и книга про травы (если утрировать). В прошлом мире у меня были дом (разрушен), мастерская (сгорела), библиотека целительских трактатов (засыпана после обстрела метеоритами)…

Банка мёда. Вполне себе неплохой старт в новом месте.

Я сел на кровать. Матрас тонкий, пружины скрипнули, и сосед шевельнулся во сне. Я замер. Подождал. Он затих. Я медленно откинулся на подушку — плоскую, набитую чем-то, отдалённо напоминающим вату, — и уставился в потолок.

Дом. Маленький, казённый, пахнет хлоркой, с соседом который спит. С дверью на обычном металлическом ключе. Идеально…

И тихо. Так тихо, что я слышал, как сосед дышит. Он спал так глубоко… непривычно такое видеть.

Я забыл, каково это — когда тихо. Нет, даже не забыл. Просто привык к тому, что тихо не бывает. А оно, оказывается, бывает. Прямо сейчас…

Я прикрыл глаза на секунду. Поспим чуток, а дальше разберемся…

Дверь распахнулась с грохотом, от которого я скатился с кровати, приземлился на четвереньки и выбросил руку в сторону угрозы, прежде чем мозг успел хоть что-то обработать. Рефлекс, никуда не денешься — в полевом госпитале двери так открывали, когда привозили тяжёлых, когда секунды решали всё. Или если враг был уже на пороге. Мана дёрнулась к пальцам, готовая к заклинанию, и я её удержал, прижал обратно в грудь, потому что в дверном проёме стоял не раненый солдат и не вражеский боевой маг…

Глава 3

В дверном проёме стояла девчонка в оверсайз-худи с надписью «I HAVE NO PLAN AND THAT’S THE PLAN» и кедах, одна нога на полу, другая ещё на пороге, застывшая на полушаге. Веснушки россыпью по носу и щекам, волосы рыжеватые, до плеч, собранные в хвостик настолько небрежный, что держался он, похоже, на честном слове и… одной резинке. Глаза зелёные, большие, и горело в них то, что я видел у некоторых полевых разведчиков перед рейдом: чистый и неразбавленный энтузиазм.

— Привет-привет-привет! — выпалила она, не дожидаясь, пока я встану с пола. — Ты новенький? А я напротив живу! Двести восьмая! Полина! Поля! А ты кто?

Я встал. Отряхнул колени. Взглянул на неё, потом на дверь — открытую, не выбитую, замок цел — потом на соседа, который даже не проснулся, а только глубже зарылся в подушку, видимо давно привык к стихийным бедствиям.

— Сава, — ответил я.

— Сава? Сава. — она попробовала имя на вкус, и оно ей, похоже, понравилось. — Классное имя! Короткое, удобное. Ты откуда?

— Путешествовал.

— О, круто! Где?

— Далеко.

— А подробнее?

— Очень далеко.

Она рассмеялась, звонко, запрокинув голову, и ни на секунду не обиделась. Кажись приняла как данность: не хочет рассказывать, ну и ладно, зачем расспрашивать, когда можно делать.

Редкость, между прочим. Такие люди не копают, не давят и на молчание не обижаются. Рядом с ними в принципе легче дышать.

Глянув на нее немного внимательнее, я чуть не подавился результатом — абсолютно здорова. Вообще. Ни единого красного пятна на её контуре, давление идеальное, сердцебиение ровное, чуть учащённое, как у бегуна на разминке. Уровень адреналина — как перед полноценным марш-броском с полной выкладкой, только вот марш-броска никакого то нет. Она… просто такая. Работает на чистом энтузиазме, без топлива, без причины.

Хм-м. Как⁈

— Ты чё все ещё стоишь? — она уже хватала меня за рукав. — Погнали, покажу что где! Столовая, библиотека, мастерские, там офигенно, я тут второй месяц, уже всех знаю!

— Я только приехал.

— Ну и чё! Значит, надо всё посмотреть! Давай-давай, потом разложишься!

— Я даже бельё не получил.

— Бельё подождёт, пошли!

Она тащила меня за рукав, и я, к собственному удивлению, решил не сопротивляться. Раньше меня так тащил только один человек — старшина Гердт, двухметровый мужик с кулаками размером с голову ребёнка, который утаскивал меня из-под обстрела за шиворот, приговаривая «не время, целитель, ПОТОМ долечишь». Полина вот весила вдвое меньше Гердта, но её хватка, надо отдать должное, оказалась сопоставимая. Ну. правда у меня и тело не старое…

Оглянувшись на комнату… Банка мёда на подоконнике в луче солнца, сосед спит, рюкзак на кровати… я решил. Ладно…

— Дв… — начал было я.

— Чего?

— Дверь закрыта была.

— Ну так она не заперта!

— Она ЗАКРЫТА была.

— Ну вот, не заперта же! — она пожала плечами с такой искренней логикой, что я на секунду усомнился в собственном понимании концепции закрытых дверей.

Ведь если дверь закрыта, значит, за ней