class="p1">Кухня — пять квадратов за дверным проёмом, скачок линолеума с одного рисунка на другой. Плита на две конфорки, раковина, холодильник у стены. Окно во двор, за окном — помойка. Батарея шипела, будто обижалась на весь мир.

Холодильник. Кетчуп, прокисшее молоко — мимо. А в углу, за пакетом — банка мёда. Алтайский, цветочный. Полная, запечатанная. Я открутил крышку. Запах — густой, тёплый. И кое-что ещё. Еле уловимое, но знакомое до дрожи.

Мана.

Я замер с банкой в руках. Принюхался. Микроскопическое содержание, почти ничтожное — но оно было. Натуральный мёд, собранный пчёлами с живых цветов, нёс в себе заряд энергии. Крохотный. Но в мире без магического фона, где мана не висит в воздухе сама по себе — это было лучше, чем ничего…

— Привет, красавец, — я погладил банку по стеклу — Ты не представляешь, как я тебе рад.

Первая ложка. Тёплый толчок в центре груди — крошечный, как капля дождя на ладонь. Было восемь — стало восемь и одна десятая. Ничтожно. Но ничтожно — это бесконечно больше, чем ноль.

Полбанки ушло за десять минут — тело было голодным, а мана тянула к источнику, как вода в сухую землю. Мана поднялась до одиннадцати процентов. Мысленно записал: мёд — это источник. Что ещё? Травы, ферментированное? В моём мире целители использовали десятки природных усилителей. Здесь всё могло быть иначе. Или так же. Проверю. Обязательно проверю.

Поставил банку и полез в ящик стола. Под свечами и картами обнаружились документы. Паспорт — я раскрыл его, и буквы сложились в имя, которое теперь стало моим.

Денисов Савелий Игоревич. Семнадцать лет. Место рождения — город, мне ни о чём не говоривший. Штамп: детский дом номер четырнадцать.

— Будем знакомы, Сава, ещё раз, — произнёс я негромко.

Дальше — справка об окончании девяти классов. Характеристика: «Склонен к конфликтам, манипулятивен и обаятелен, интеллект выше среднего, трудовую дисциплину не соблюдает.»

— Обаятелен и манипулятивен, — я хмыкнул. — Хоть что-то общее.

Манипулятивен. Слово меня зацепило. На передовой это называлось иначе — «умение работать с людьми». Убедить обезумевшего раненого, что ему нужно лежать смирно, пока я штопаю ему печень. Уговорить интенданта выдать бинты сверх нормы. Улыбнуться генералу так, чтобы тот забыл, что собирался отправить меня без прикрытия. Обаяние — инструмент. Как скальпель. Можно резать хлеб, можно — людей. Вопрос в том, кто держит этот инструмент…

Под паспортом — три листка с печатями. Заявления. Три разных человека, один текст с вариациями: мошеннические действия, под видом целительства, причинён ущерб. Пять, восемь, двенадцать тысяч. Двадцать пять суммарно.

Я веером разложил их на столе и посмотрел на эту картину. Я пережил войну богов, прорвался через коллапсирующий портал, очнулся в чужом теле — и первое наследство: двадцать пять тысяч долга и три заявления.

Но, бывало, и хуже. Определённо, бывало.

А на полке над столом стояли книги. Пять штук, потрёпанные, с закладками. «Справочник фитотерапевта». «Травник» Ковалёвой — толстая, с иллюстрациями. «Народная медицина: рецепты и советы». И ещё две поменьше.

Раскрыл «Травника». Страницы захватанные, рецепты обведены карандашом, на полях — пометки кривым почерком: «говорить уверенно», «показать клиенту». Аферист видимо не верил ни одному слову в этих книгах. Лишь зубрил, как артист учит роль.

— Методичку зубрил, — я листал страницы. — Ещё бы хоть каплю маны имел…

Примитивно — по меркам Академии, по меркам полевой фармакологии. Но уже базис. Здесь знали про травы и дозировки. Не знали только, почему большая часть рецептов — плацебо. Потому что без маны и есть плацебо. Но если ДОБАВИТЬ ману — чай, отвар, микродоза энергии — травы начнут работать так, как написано. Медленно, незаметно. Никакого свечения, без всякого чуда. Вкусный чай, от которого почему-то становится лучше.

— Вот оно. ВОТ ОНО.

И легенда готовая: «Я давно увлекаюсь фитотерапией, читаю много.» Книги на полке — доказательство. Кто полезет проверять, откуда семнадцатилетний детдомовец знает про ромашку и зверобой? Люди верят в то, что удобно.

Я перетащил книги на диван и начал читать. Час — полная картина фитотерапии этого мира. Два — план, какие травы нужны. Три — снова сижу с телефоном, ищу, где покупают травы. Рынок. Бабушки, сборы, мёд. На фотографиях — ряды под навесами, связки трав. Выглядело как полевой госпиталь, только без крови и с пирожками.

Видимо мне туд…

— Б-З-З-З-З-Т!!!

Звонок рванул по нервам так, что телефон едва не улетел на пол. Я замер. Тишина. Секунды три, не больше.

— Б-З-З-З-З-Т! Б-З-З-З-З-Т!

Второй раз вышел длиннее первого, третий — уже с ленцой, вразвалочку, будто звонивший устраивался поудобнее. Так не звонят соседи за солью и не звонят курьеры, которым бежать дальше по списку. Так звонят те, кто точно знает, что ты дома, и никуда не спешит.

А, ну конечно.

Три листка с печатями всё ещё лежали на столе веером, ровно так, как я их и разложил. Двадцать пять тысяч, три потерпевших. Быстро же вы, ребята… У нас за долги приходили примерно с той же расторопностью, только без звонка и сразу с двери.

Резерв я проверил машинально, как проверяют кошелёк перед разговором о деньгах. Одиннадцать процентов. Лечить нечем, впечатлять нечем, а бежать, простите, некуда: этаж не первый, а квартира эта принадлежит мне со вчерашнего утра и то на птичьих правах.

Взгляд сам пошёл по комнате искать что-нибудь тяжёлое и увесистое. И нашёл. На столе, между огарками свечей, лежал стеклянный шар с ценником.

— Ну хоть где-то ты пригодишься, — сообщил я ему.

Шар промолчал, зато отозвалась память тела: сегодняшнее утро, деревянные уголки и потолок в жёлтых разводах.

Нет уж. Мебелью меня в этом мире били ровно один раз, второго я как-нибудь избегу.

Глава 2

Звонили в шесть вечера. Резко, долго, причем кнопку вжимали секунды три и потом вновь отпускали. Судя по памяти, так звонят только те люди, кто уверенны в своём праве: военные и те, кто служат государству. Или просто слишком наглые.

Я убрал документы в ящик, одёрнул футболку, пригладил волосы и распахнул дверь.

На пороге стоял мужчина лет сорока пяти. Рост средний, живот, усы. Все на месте. Плюс форменная куртка поверх свитера, фуражка набок, в одной руке папка, а в другой ручка. Его лицо излучало одно единственное желание — оказаться в любом другом месте.

— Денисов? — сверился с папкой.

— Э-э-э… да. Да. Добрый вечер.

Я чуть наклонил