у вас так спокойно, будто я здесь родился и вырос и вот наконец вернулся…

Лера не ответила. В ее дверь стучался незнакомый, непохожий на других человек, и она пока не понимала, нужно ей это или нет.

Он разлил вино по большим бокалам на высоких ножках.

Опалово-золотистый цвет вина вносил в душу смуту и неопределенность.

— Крепленое? — спросила Лера.

— Марочное.

— Марочное — тоже крепленое. Это я знаю. Вообще-то из меня такой питок…

— А из меня ничего. Знаете, один писатель сказал: «Я не только по-прежнему ничего не пью, но и не понимаю, как можно вырывать страницы из этой, и без того короткой, книги». Теоретически я с ним согласен…

— Много пьете?

Он промолчал. Ему хотелось, чтобы она пожалела его, сказала что-нибудь мягкое, успокаивающее, но она была далеко, и занимал он ее постольку, поскольку присутствовал в ее пятиметровой кухне.

Он никак не мог привыкнуть к мысли, что на свете есть люди не менее одинокие, чем он сам.

— Да, — протянул он и снова налил, — ну а как вы вообще поживаете?

Она улыбнулась:

— Так себе поживаю. Обыкновенно. Охраняю памятники, езжу в командировки, книжки читаю.

— И одна?

Она пригубила:

— Вот с вами.

Он почему-то смутился, выпил до дна.

— Помните, в «Двух капитанах» Ромашов спрашивает у Кати: «Вот напьюсь, что будете делать?» Она отвечает: «Выгоню». Две фразы и целый пласт отношений. А вы что будете делать?

— Спать уложу.

— Так, может, мне быстрее напиться?

Она засмеялась:

— Вот и познакомились.

Ее голос сейчас был близким и зовущим, и ему показалось, что он наконец нашел тот берег, к которому можно прибиться и успокоиться.

Он тогда достал вторую бутылку, и она улыбнулась: «Ах, вы, искуситель». Она была немного пьяна, и хотя он совсем не думал о ней как о женщине, сама приблизилась к нему и сказала:

— В конце концов, это свинство — допиваем вторую бутылку, а вы даже не посягнули на меня…

И подставила щеку.

Он поцеловал ее в губы, она оттолкнула его:

— Знаете, мы ведь не дети. Я сейчас разберу постель…

Ночью он тихо спросил:

— Лера, можно я закурю?

— Курите, — безразлично отозвалась она.

Отчужденность голоса смутила его. Он долго искал зажигалку, щелкнул, наткнувшись взглядом на чужую спину.

Она села, попросила:

— Дайте и мне.

Снова щелкнула зажигалка, и в следующее мгновение он увидел, как невероятно она прекрасна.

— Ты божественна, — сказал он, пытаясь скрыть неловкость.

Она захохотала, откинулась на подушку:

— Слушайте, где вы живете?

— Снимаю комнату.

— Да… Переезжайте ко мне — будете каждую ночь повторять мне: «Ты божественна!» Что еще нужно незамужней бабе?

Он долго, часто курил и наконец сказал:

— Ты трезва сейчас, тебе стыдно и потому ты сказала пошлость. Зачем?

Она взяла его руки, уткнулась в них лицом, и он ощутил на ладонях ее слезы.

— Правда, переезжай ко мне…

Иногда они путешествовали по карте мира. Карта висела над диваном, и когда Лера на ночь разбирала постель и ложилась в изголовье карты, то казалось, что она приютилась у подножия Вселенной.

— Ты был за границей? — как-то спросила она.

— Был. Я служил мотористом на рыболовецком сейнере. Мы заходили в иностранные порты сдавать рыбу.

— Ну и как?

— Поражает воображение, как все неизведанное и недосягаемое.

— Ты проведешь меня по неизведанному?

— По портовым городам? Что мы, моряки, видели, кроме портовых городов…

— Марсель тоже портовый город…

— В Марселе я не был.

— Господи, какая тоска. Хорошо, тогда твоим гидом буду я. — Лера забиралась на диван и, болтая ногами, объявляла: — Итак, Мальта. Я… Кто я? Я креолка. «Стройная креолка, цвета шоколада, помахала с берега рукой…» Ты…

— Я пират угрюмый, кто же еще…

— Нет, пират — это навязло. Ты… Ты продавец воды. Хотя вода, что вода… Ты продавец дождя. Все поэты немного продавцы дождя. Конечно, зной, засуха и ты экономишь дождь, но не из высших соображений, а потому что ты — сквалыга.

— И тут появляешься ты…

— И тут появляюсь я! — Лера вскакивала с дивана, поднимала юбку. — Вот с такими ногами! А, как ноги? Только чуть подлиннее и цвета шоколада. Представляешь?

— Еще бы, — оживлялся он.

— «Почем квинта дождя?» — спрашиваю я, слегка покачивая бедрами.

Она покачивала бедрами.

— Почем? — Он морщил лоб. — Почем эта проклятая квинта?

Прикасался к ее ногам, обнимал, бросал на диван, целовал до исступления.

— Пусти, — говорила она, — пусти, ненормальный.

И, вставая, поправляя кофточку, грустно усмехалась:

— Детский сад.

Каждый из них существовал в отдельном мире, и эти миры, как две планеты, вращались на разных орбитах галактики.

Однажды она спросила:

— Тебе не кажется, что нас связывает только постель?

Он промолчал. Это было так и не так, но она сказала то, о чем давно думал он сам. Ему показалось, что вот-вот разрушится карточный домик, она оскорбит, ударит его, и испугался, что при этом хочет только одного: видеть, как она прекрасна в гневе.

Но домик устоял. Лера варила кофе, он шатался по кухне и декламировал:

— Женщины делятся на две категории: те, у которых кофе постоянно убегает, и те, у которых никогда не убегает.

— У меня убегает, — пожала плечами она. — Это хорошо или плохо?

— Хорошо. Значит, ты безалаберна и непрактична. Что может быть хуже практичной бабы?

Она взяла сигарету, подошла к окну:

— Как я ненавижу осень. Грязь, слякоть, мокрые вороны, тоска… Осень соответствует вечному состоянию моей души.

Он обнял ее:

— Ах ты, мокрая ворона.

За окном, как по отвесу, шел дождь.

— Не надо, — отстранилась она. — Убежал кофе?

— Убежал.

Вечером он работал на кухне.

Она вышла в халате, присела рядом:

— Ты работаешь каждый вечер. Почему ты до сих пор ничего не прочел мне?

Он, бессмысленно глядя в блокнот, ответил:

— А вдруг ты не поймешь меня, тогда все рухнет окончательно.

Она провела рукой по его глазам:

— Ты боишься?

— Боюсь. Мне кажется, я понял: когда человек один — он замыкается в себе. Он привыкает к себе, любуется своей печалью, вынашивает свое одиночество. Он, как рептилия, проживает самого себя до конца, и только с самим собой ему хорошо и спокойно.

— Может, ты и прав, но от этого не легче.

Она замерла.

— Снег, смотри, снег!

Шел первый снег. Кутерьма снежинок просвечивала темный воздух. Снег ложился на землю и уже не таял.

— Как бы ты написал снег? — спросила она.

— Как? — Он задумался. — Так бы и написал: «Ночью лег снег. Утром, выглянув в окно и на мгновение ослепнув, она все простила осени».

Лера села на подоконник, подобрала ноги, и теперь сама