оттого, что это было, прошло и уже не вернешь.

«Пусть я с вами совсем незнаком…» — напевал Егор Васильевич.

И все-таки Елизавете Ильиничне недоставало физического присутствия мужа.

По утрам она вынимала из шифоньера его рубашки и, развесив на стульях, открывала балконную дверь. Они жили в заводском районе, и за день пыль, выбрасываемая многочисленными производствами, мелко оседала на крахмальных воротничках.

Приходя с работы, Елизавета Ильинична долго кипятила и полоскала рубашки, а затем отутюженные и накрахмаленные снова вешала в шифоньер. В ванной на полочке стояли помазок и бритвенный прибор Егора Васильевича. Висело его полотенце.

Чтобы не прослыть ненормальной, ей приходилось то и дело менять химчистки, поочередно сдавая костюмы и другие вещи Егора Васильевича. Она отдала в покраску старый кожаный реглан Егора Васильевича и, выкупив его за двадцать рублей, вдыхая свежий запах краски, с удовольствием представляла, как обрадуется Егор Васильевич и как непременно заметит, что старые вещи, если за ними следить, могут прослужить человеку долгие годы.

Все в доме говорило о присутствии хозяина, и Егор Васильевич часто смеялся над Елизаветой Ильиничной, говоря, что завидует ее мужу, поскольку лично ему такого счастья, увы, не выпало.

— Бессовестный, — улыбалась Елизавета Ильинична и на следующий день проделывала все заново.

Прошло тридцать шесть дней со смерти Егора Васильевича.

— Ты стал какой-то грустный, Егорша, — осторожно заметила Елизавета Ильинична.

— Почему-то все время хочется плакать, Лиза… — отвечал Егор Васильевич. — Раньше ты спрашивала: у тебя плохое настроение? Я говорил: да. Не подписали процентовку или наряд закрыли на тридцать копеек меньше… Теперь все перевернулось и тоска, если она приходит, невыносима.

— Ты что-то скрываешь от меня?

— Нет, что ты, Лиза.

Сегодня между ними не было единства душ и от того обоим становилось неловко и печально.

— Давай прокатимся куда-нибудь на метро, — предложил Егор Васильевич. — Еще успеем.

Они проехали три остановки до Таганки и обратно.

«Как одиноко… — думал Егор Васильевич. — Какое великое счастье любить и как мучительно оно дается».

Медленно плыл вверх эскалатор.

— Знаешь, по чему я страшно скучаю? — спросил Егор Васильевич.

— По чему?

— По сигаретам. Так хочется долго прикуривать на ветру, жечь, ломать спички, прикурить, прислониться к дереву и думать. О чем-нибудь таком, понимаешь… Мимо идут люди, а ты предоставлен сам себе, и, кажется, больше ничего не надо. В сущности, человека отделяет от окружающего мира совсем пустяк: книга, дым сигареты, мысли…

Елизавете Ильиничне стало тревожно:

— Что ты, Егорша, родной?..

— Да ну, — отвечал Егор Васильевич. — Это я так…

На улице было сыро и прохладно. Неприятно завывал ветер.

— Я теперь пойду, — сказал Егор Васильевич. — Ты прости. — Как?

— Пойду. Нужно побыть одному. Это ничего, ведь я же приду завтра.

— Ничего, — слабо отозвалась Елизавета Ильинична — слезы переполняли ее.

— Только ты… Не надо. Ты улыбнись, вот что. Улыбнись!

Она улыбалась сквозь слезы, глядя в ту сторону, куда, как ей казалось, должен был уйти он.

Егор Васильевич не растворился. Он шел по мокрому тротуару, и сырой холодный ветер, то догоняя, то обгоняя его, перебирал набухшими листьями.

Плоти не существовало, но в том месте, где когда-то было сердце, что-то пульсировало и билось сейчас. Его невесомое сердце разрывалось от любви к этой женщине и от бессилия что-либо предотвратить. Он знал то, чего еще не знала она.

После сорокового дня ему полагалось оставить Елизавету Ильиничну навсегда.

ЛЕРОЧКА-ВАЛЕРОЧКА

Он позвонил без десяти шесть, когда она уже складывала намокший днем зонтик, чтобы через несколько минут раскрыть его снова.

— Вас слушают, — произнесла она, неловко прижимая трубку к плечу — руки натягивали застежку зонтика.

— Будьте любезны, Валерию.

— Слушаю вас…

Руки по-прежнему натягивали неподдающуюся застежку — они всегда совершали уйму ненужных движений.

— Здравствуйте. Скажите, вы работаете в отделе охраны памятников?

— Ну да…

— Вы не согласились бы взять под охрану один памятник?

— Вас?..

Стало скучно и привычно: с этой глупой фразы начинался чуть ли не каждый пятый телефонный звонок.

— Совершенно верно, меня, — почувствовав раздражение, невесело усмехнулись на том конце.

— Знаете, молодой человек, если вы думаете, что оригинальны, то глубоко заблуждаетесь. Вы далеко не первый предлагаете мне подобную глупость.

Он помолчал:

— Я и не претендую на оригинальность. Извините.

И оборвался короткими гудками.

Она улыбнулась, закурила.

— Лера, ты идешь? — мелькнул голос сотрудницы.

— Нет, не жди меня.

Голос пропал. Лишь в глубине коридора слышались мокрое шлепанье тряпки и ежевечерний мат уборщицы.

Снова зазвонил телефон.

— Как ни странно, это опять я.

— Я догадалась.

— Черт с ней, с оригинальностью. Просто так мы можем встретиться?

— Можем.

— Сейчас вы, конечно, скажете, что сегодня заняты.

— Ничего я не скажу. — Лера поплевала на окурок — видел бы он ее в эту минуту. — Назначайте время и место.

Он назначил. Деликатно поинтересовался, удобно ли ей.

— Удобно, удобно, — отвечала она.

Ей были совершенно безразличны и он, и встреча, и все на свете. Но неотвратимо подступал вечер с его одиночеством и неприкаянностью — один из тысячи похожих друг на друга, как две капли воды, бесконечных вечеров.

Они и встретились. Лера в черном дутом пальтишке, красной шапочке, красных сапожках, до умопомрачения хорошенькая. Он в длинном плаще, высокий, уже седеющий.

— Валерия, — постучав сапожком о сапожок, протянула руку в красной перчатке.

— Валерий. — Он вложил ей в руку букет бордовых роз. — Очень вам идут.

— Лерочка-Валерочка, — простучали сапожки. — Вы убиваете меня галантностью. Куда поведете?

— Куда прикажете.

— Куда прикажу… Ресторанов терпеть не могу. В кино вроде возраст… — Она загибала пальчики на руке. — Можно, конечно, в театр, но придется волей-неволей отвлекаться на сцену, а это может закончиться катастрофой. Пойдемте, что ли, ко мне. Я предложу вам чай или кофе. Вы что предпочитаете?

— Портвейн.

— Что ж, можно и портвейн.

— Вы, простите, одна живете?

— Одна, одна…

В винный отдел тянулась очередь длинною в жизнь.

— Очередь за счастьем, — заметила Лера. — Портвейн отменяется.

Он достал из плаща бутылку марочного:

— Счастье в наших руках.

— Вы производите впечатление предусмотрительного человека.

— Это кажущееся впечатление.

Квартира оказалась уютной, обставленной с безупречным вкусом.

Он пощелкал пальцем по переплетам книжек, прошел в кухню узким коридорчиком.

— У вас хорошая библиотека и вообще славно. Значит, так и путешествуете: из комнаты в кухню, из кухни в комнату.

— Так и путешествую. А вы?

— Я объездил полстраны, но нигде не обрел душевного равновесия. И вот теперь смотрю на вас и думаю: может, эта женщина разберет хаос в моей душе?..

— Я что, похожа на вторую половину страны?

Он усмехнулся:

— Бог вас знает, на кого вы похожи… Только мне