— Благодарю, — перебил старик. — Мне сто водки и салат, что ли…

— Вообще-то так не принято, — мягко возразил официант.

— Ну, несите тогда… антрекот.

Официант не приходил долго. Наконец появился, лениво смахнул со стола оставшиеся после кого-то крошки, расставил заказ. Был он молод, неловок и хотя пытался казаться снисходительным — это не очень ему удавалось.

— Знаешь что, ты выпей со мной, — попросил старик.

— Нельзя нам, — привычно отказался официант.

— Я сегодня умру, — сказал старик.

Простая ясность и покой этих слов поразили официанта.

— С чего вы взяли?!

— Старики чувствуют смерть, и ничего ты с этим не поделаешь. — Старик наполнил рюмки. — Ты еще мальчик, а моя молодость прошла на войне. Казалось, только молодость, а получилось, что вся жизнь…

— Что же вы не жили после этого?..

— Почему, жил. Работал, мебелью обставлялся, грядки полол… А все-таки жаль ее…

— Кого? — не понял официант.

— Жизнь. Хорошая она или плохая — другой не будет. — Старик неожиданно занервничал. — Слушай, посмотри: как там солнце?

Официант подошел к окну, раздвинул портьеру.

— На месте, — сказал он.

Старик поднялся, положил деньги на стол:

— Солнце — это ничего, правда?

— Правда.

— Ну, будь здоров, сынок.

— А сдачу?

Старик улыбнулся:

— Ты вот что, ты помни: никто пути пройденного нам не вернет.

Не раздеваясь, старик стоял посреди комнаты перед фотографией на стене. На фотографии были он и его жена. Сразу после войны.

Старик снял галстук (галстук был черным) и перетянул фотографию наискось с той стороны, где был он: молодой, счастливый, с двумя орденами Красной Звезды на лацкане двубортного пиджака.

Солнце раскалялось.

Старик дошел до сквера, сел на скамейку, закурил.

Такое же солнце было в тот день, в сорок пятом, когда он шел по освобожденному западному городу. Вокруг было много, очень много людей и, конечно, женщин, бросавших солдатам цветы.

Он шел в середине колонны и не ждал никаких цветов. Но одна молоденькая, совсем девчонка поравнялась с их шеренгой и что-то крикнула на своем языке. Первым на ее голос повернулся он, и тогда она бросила ему огромный, разлетающийся во все стороны букет…

Внезапно сорвалась рука, скатилась по скамейке папироса и, упав на асфальт, погасла.

1983 г.

ПУСТЯКИ

Вечер. В квартире сумасшедшая тишина.

Лишь из давно не чиненного крана монотонно капает вода, и через каждые полчаса заводится холодильник. Не такая уж тишина, если разобраться.

Холодильник я купил с рук у малознакомых людей, уезжавших в другой город, и при этом до постыдного мелко торговался. Теперь он мстит мне за недостойное поведение.

Холодильник — моя совесть. Особенно его непорочное внутреннее содержание. Время от времени в нем появляются головка сыра, бутылка молока, круг колбасы. Все это постепенно скисает, пропадает и в конце концов выбрасывается.

Я пока не решил для себя наболевшего вопроса о хлебе насущном. Говорят, художник должен быть голодным. Но не всегда же…

Что я делаю? Лежу на диване и вспоминаю не свою жизнь.

Я вспоминаю, как умирал Пушкин. Что я знаю об этом? Что почерпнул из литературоведческих работ, изложенных сухим протокольным языком: факты, события, даты… А Пушкин? Он сам, смертельно раненный, в тяжелом горячечном бреду?..

— Жизнь кончена… — говорил он, умирая. — Трудно дышать… Давит…

Это его последние слова.

Его считали фрондером, баловнем судьбы, записным дуэлянтом. Для него были открыты двери модных салонов, он легко добивался расположения женщин, ему покровительствовал император. О нем говорили, как о недурном стихотворце, не лишенном дара небесного, авторе желчных эпиграмм…

Россия была не готова к такому поэту, как Пушкин.

Его убил ферт, ничтожество, «французик из Бордо». При молчаливом невмешательстве безликой массы.

Всю жизнь ему было трудно дышать, но рядом не было никого, кому бы он мог признаться в этом…

Опять заработал холодильник, и я вспомнил о квартплате.

Это уже из моей жизни. Два месяца я не платил за квартиру и, вероятно, не буду платить еще столько же. Я не могу представить себя в тоскливой очереди коммунальных платежей… Каждый раз, вставая в хвост очереди за неизменными старухами в выцветших болоньевых плащах и заполняя непостижимые квитанции, у меня создается ощущение, что мне выписывают проездное свидетельство на тот свет…

Рано или поздно мне придется встать в эту очередь и лишний раз позавидовать тем, кто, скитаясь по съемным углам, уступает право на коммунальную очередь своим квартирным хозяйкам. Тем, чье немудреное имущество легко умещается в двух дорожных чемоданах…

Я вспоминаю его — удивительного писателя. Он писал замечательные сценарии, но еще более замечательные он писал стихи. Писал легко и непринужденно. И никогда не печатал.

Меняют люди адреса,

Переезжают, расстаются,

Но лишь осенние леса

На белом свете остаются…

И лишь через несколько лет после смерти, когда его стихи наконец опубликовали, мы узнали, что среди нас присутствовал большой поэт, о существовании которого почти никто не догадывался.

Он был свободен от житейских дрязг и склок по поводу недостающего в получку червонца. Мог позволить себе слоняться по московским улицам с расстроенной гитарой, ночевать где придется и, может, оттого писал трепетно, мудро и невостребованно…

У него была очень несерьезная для советского поэта фамилия: Шпаликов.

Геннадий Шпаликов покончил с собой — повесился на радиаторе парового отопления. Предварительно заняв три рубля на шампанское и выпив его до дна…

В тридцать семь лет — пушкинский возраст.

Ученые, изучавшие генеалогическое древо Пушкина, определили, что он мог прожить долго, лет до шестидесяти, по крайней мере. А я не могу представить Пушкина безупречным старцем, избежавшим дуэли.

За окном совсем темно. Лишь слабый отблеск уличного фонаря освещает комнату. Можно включить торшер, осветить комнату и вернуться в действительность. Можно. Но, к счастью, у меня нет торшера…

Говорят, Мартынов, узнав, что убил не поручика, а поэта Лермонтова, сошел с ума. И летчик, сбросивший бомбу на Хиросиму, тоже. Скорее всего, это не так, но я верю.

Мы слепо верим в добро, хотя гораздо чаще сталкиваемся с жестокостью. Мы говорим: ну уж этот не подведет, не предаст — и беспомощно разводим руками после очередного предательства. Мы думаем, что познали жизнь до конца, и уходим, не познав. Нам кажется, что все еще можно исправить, а за нами уже спускаются ангелы…

Скрипуче затарахтел проклятый холодильник. Когда он девственно пуст, то особенно вызывающе демонстрирует свое отношение ко мне. Он считает меня скрягой, я считаю себя художником. В конечном итоге, прав окажется кто-то из нас.

Моя мама в войну