— Как просто, — сказала она. — Знаешь, мы пропутешествовали всю карту. Больше нечем жить.

Она отвернулась к окну.

— А как же Африка, Латинская Америка? — глупо спросил он только для того, чтобы что-то сказать.

— Африки мне хватает и в жизни…

Она опустила ноги с подоконника, прошла в комнату. В дверях остановилась, спросила:

— Скажи, почему ты не уходишь?

— Куда?

Ночью он повернулся к ней и несколько раз поцеловал в спину. Его губы были неестественно влажными, и она поняла, что он плачет.

Утром она не обнаружила в нем следов ночной смуты. Он был сдержан и приветлив, за завтраком гаерствовал, воровал мясо из ее тарелки, и эта шумная непринужденность ложилась на ее лицо тяжелыми пощечинами.

Она тоже держалась, слава богу, еще умела и, сидя у зеркала, подводя губы и складывая их трубочкой, засмеялась, чересчур сфальшивив ноту:

— Я, кажется, придумала: вечером можно пойти в планетарий, — обернулась к нему: ослепительная, жалкая. — А, какова идея?

И впервые увидела, как бесконечно далеки и не защищены его плечи.

1989 г.

ХРИСТА РАДИ…

Казалось, линия сердца на этой ладони была предназначена только для того, чтобы сейчас в нее тусклым боком лег первый гривенник и, перевернувшись «решкой» вверх, обнаружил дату чеканки.

«1987» было выбито на монете, и Наталья Васильевна подумала, что в этот год ничего не случилось в ее жизни, как не случилось и в следующий, и теперь уже точно не случится.

За гривенником легли пятак, двугривенный, еще мелочь, и каждая новая монета, расплываясь в глазах, тяготила руку. Казалось, еще немного — она сорвется, упадет, и тогда придется бежать отсюда, бежать куда глаза глядят, не слыша шума и окриков за спиной.

Но рука, чужая согнутая рука продолжала висеть, не ощущая гадкого стыда, охватившего все тело.

Подавали часто. Попадались и бумажки, и, наверное, сумма давно превысила ту, которая была нужна Наталье Васильевне, а она все стояла, словно прибитая к этой стене раскаленными гвоздями, и лишь в редкие мгновения пыталась увидеть себя со стороны.

На ней было ношеное драповое пальто с тремя разными пуговицами, ботики-«прощайки» на металлической застежке, грубые коричневые чулки и вылинявший платок из тех, которыми на Руси покрыты головы всех старух. Но в ее одежде не было ничего нарочитого, подобранного именно к этому дню — на ней было все, что у нее было.

Пальто покупал еще Толя в восемьдесят шестом году. Он вошел вечером удивительно тихий и торжественный, поставил на стол коробку, бутылку коньяка и большой, туго перевязанный сверток.

— Вот, Наталья Васильевна, — сказал он, потирая ладони, — прибарахлился, костюмчик купил.

Наталья Васильевна вздохнула. Костюм у Толи был, даже два и довольно приличных. А вот зимнее необходимо было новое — и ей, и ему.

— Безалаберный ты, Толя, человек, — сказала она и в то же время подумала, что, если бы Толя был другим, вряд ли они прожили вместе такую долгую жизнь. — Безответственный. Хороший хоть костюм?

— Мировой, — счастливо улыбался Анатолий Сергеевич.

— Ну уж примерь тогда…

— Ты собери на стол, Наташка, обмоем это дело.

Разогревая ужин, она представляла нечто ужасное, на два размера больше, что непременно придется перешивать, а машинка стала плохо пробивать и нужно искать мастера, и, бог его знает, есть ли они вообще на свете — эти мастера.

— Надули, сукины дети! — воскликнул Анатолий Сергеевич, входя на кухню. — Ты представляешь, пальто… женское… — Он держал на руках новенькое, пахнувшее фабрикой, зимнее пальто. — Померь. Вдруг тебе подойдет…

Наталья Васильевна улыбнулась.

— Толька! — Она провела ладонью по его щеке, прижалась, благодарно ткнулась губами в подбородок. — Жуткий тип.

Они и в старости сохранили чистоту отношений и, оставаясь наедине, вели себя так же, как много лет назад, когда были молоды и счастливы.

Они выпили по рюмочке, даже по второй и только тогда развязали коробку.

В коробке, как отблеск роскошной жизни, облитый шоколадом, лежал торт «Прага».

— Как я люблю «Прагу», — говорила Наталья Васильевна, — тысячу лет не пробовала. Милый мой Толечка.

За столом она сидела в пальто, наотрез отказавшись раздеться. Осторожно надкусывала от торта, и полузабытое коньячное тепло блаженно растворялось внутри. Это была та желанная, труднодоступная, счастливая минута с ее невзрачными радостями, ради которой жили они с Анатолием Сергеевичем, ради которой живет и выживает почти все человечество.

Время от времени Наталья Васильевна покачивала головой и озабоченно говорила:

— А что же ты, Толечка. Ведь и тебе пальто необходимо.

Анатолий Сергеевич смущенно улыбался:

— Жизнь, Наташка, не завтра кончится. А до зимы еще — ого-го!

Умер Анатолий Сергеевич осенью.

В первом вагоне метро.

На Кольцевой линии он всегда садился в первый вагон. По странной закономерности именно в первом вагоне было пусто, и, садясь на свободное место, Анатолий Сергеевич не испытывал того чувства неловкости, которое испытывал в переполненных вагонах, где ему иногда уступали.

Поезд наматывал бесконечные витки, и в лязге, грохоте прекрасного, залитого светом мира незамеченная смерть одного человека казалась неуместной, несозвучной общему движению и оттого особенно трагичной.

Во втором часу ночи дежурная по станции по-хозяйски вошла в вагон и, заметив в углу одинокую фигуру спящего старика, завалившегося головой на боковое стекло, произнесла привычно и резко:

— Вставай, приехали!

Поняв, что старик мертв, дежурная почувствовала глухое раздражение и тоску. Сейчас, вместо того чтобы спешить домой, ей придется искать милиционера, вытаскивать труп из вагона, вызывать «скорую» и бесконечно долго составлять протокол. Она вспомнила, что сегодня вообще не ее дежурство (просила подменить напарница), и машинисты, доставившие старика именно до ее станции, сейчас уедут и забудут обо всем, и от этих мыслей обострившееся лицо старика показалось ей особенно неприятным.

Подавляя нарастающую злобу, она вышла из вагона и, срываясь на крик, позвала милиционера:

— Гена! Генка, давай сюда! Покойник в вагоне! Нашел место помирать, козел старый…

Врач «скорой помощи» констатировал смерть, и Анатолия Сергеевича, уложенного на брезентовые носилки, потащил вверх эскалатор. Ему еще предстояло вознестись над этой землей, чтобы через три дня лечь в нее навсегда.

Три дня Наталья Васильевна пробыла в странном отрешенном состоянии. Присаживаясь у гроба Анатолия Сергеевича, она никак не могла представить, что в деревянном, обтянутом черной материей ящике лежит тот, с кем была связана вся жизнь, ее муж, друг — единственный, кто держал ее на свете и ради кого жила она.

В крематории, после того, как с привычными лицами отслужили панихиду, друзья и близкие простились с покойником, Наталья Васильевна, как и все, поцеловала Анатолия Сергеевича три раза и вернулась на место.