на два месяца, благо учительский отпуск длинный. В пятницу вечером по пробкам ехали с Иваном к ним, возвращались по таким же пробкам в воскресенье. До сих пор не отвыкла. Летние выходные в городе — не знала, куда себя деть.

У нас все всегда решал Иван. Только он знал, что кому надо. Он выбирал, куда поехать в отпуск, в какой ресторан пойти, какие обои поклеить в гостиной. Сначала я пыталась спорить — и окуналась с головой в Ледовитый океан молчания. Потом махнула рукой. Так даже было проще. И какие тогда претензии к Дане, которая подобную модель впитала с детства?

Когда Данька ушла к Акулине, я занялась уборкой. На неделе времени катастрофически не хватало, приходила с работы поздно. Вчера полдня пекла никому не нужный торт. Только потому, что так делала всегда. Иван любил сладкое. Я могла съесть маленький кусочек, Даня предпочитала конфеты и шоколад. Теперь уже можно было и не печь — но все равно пекла. Потом относила на работу.

Как слепая лошадь в шахте — по кругу, по кругу… Мы развелись, но я словно до сих пор застряла в этом браке и никак не могла из него выбраться.

Вылизывала остервенело квартиру, и это отвлекало от тяжелых мыслей, но когда закончила, они навалились с новой силой. И стало вдруг безумно себя жаль. И злость закипела слезами на глазах — на себя же, за эту саможалость.

Как сопливая медуза, выброшенная штормом на берег!

Взгляд упал на часы, и вектор злости сразу сместился в другом направлении.

Без десяти одиннадцать, где ее носит? Обещала же!

Мы в их возрасте болтались везде до ночи, и никого не волновало. Нет, родители, конечно, беспокоились, но комендантского часа для подростков не было. Даньку уже останавливали на улице в половине двенадцатого. Я тогда болела, она засиделась у Ирины и шла домой. Хорошо хоть полицейские попались нормальные, довели ее до дома. А ведь все что угодно могло случиться.

На звонки Даня не отвечала. В половине двенадцатого я позвонила родителям Акулины. Девчонки дружили класса с шестого, и я была со старшими Мартьяновыми на связи, хотя никаких приятельских отношений мы не поддерживали. Уж больно эта семейка казалась мне странной. Парочка бывших неформалов, которые сначала ударились в религию, потом отошли от нее в сторону каких-то мутных эзотерических практик. Я боялась, как бы и Данька не подцепила там какую-нибудь ересь, но она ничем таким не интересовалась.

— Нет, Дарина не у нас, — сказала Инна, мама Акулины. — И не приходила. Куля ушла где-то в восьмом часу, ее тоже нет. И телефон недоступен. Антон богует, обещает Кульку выдрать ремнем, как только придет.

— Ну вашей хоть восемнадцать есть, а эта-то сопля куда? — горестно вздохнула я.

Антона я вполне понимала. Даньку никто ни разу пальцем не тронул, но сейчас желание выпороть как следует плескалось на уровне ушей.

Я бродила по квартире взад-вперед, подходила к окну, смотрела в ту сторону, откуда она должна была появиться. Раз за разом набирала номер и получала десяток гудков с глумливым пояснением робота, что абонент не отвечает.

Просто выключила звук, чтобы не мешал? Или… что-то случилось?

В начале второго, когда я попеременно рыдала и ругалась матом, телефон взорвался звонком. Незнакомый номер — все внутри мгновенно замерзло.

— Младший лейтенант Копылов, семьдесят восьмой отдел полиции, — представился мужской голос. — Дарина Мысникова ваша дочь?

Глава 5

Глава 5

Дарина

Ринат смотрит на Вадима, словно рассчитывая на помощь, но тот пожимает плечами и достает из заднего кармана джинсов сложенную бумажку.

— Только копия.

Мент морщится, проглядывает листок, отдает и машет рукой: свободен. Вопросительно смотрит на Рината, тот отрицательно качает головой.

— Придется проехать в отделение. Вы?

Один из ментов уводит Рината, второй стоит у нас на пути — удрать не получится. Мы с Кулькой достаем паспорта. Я молюсь, чтобы он оказался таким же невнимательным, как и фейсер на входе.

Но нет, не прокатывает. Мент пырится на фотографии, на нас, снова на фотографии.

— Акулина и Матрона! — хмыкает он. — Хотите сказать, это ваши документы?

— Конечно, а чьи же еще? — Кулька явно нарывается.

— Выясним. Поедете с нами.

Положив паспорта в карман, он берет меня за предплечье, второй рукой — Кульку, тащит нас к выходу. Рыпаться бесполезно, хватка железная.

У входа стоит здоровенный белый автозак. Кто-то открывает заднюю дверь, и нас запихивают внутрь. Там два отсека, разделенных решетками. Мы оказываемся в том, где на лавках сидят две девчонки нашего возраста. Во втором отсеке — парни, человек пять, среди них вижу Рината.

— Тоже малолетки? — спрашивает одна из девиц. — Кто-то стукнул, что школоты полно.

— Нет, — возражает вторая. — У них рейд сегодня. Я слышала, как они говорили.

— И что будет? — Я нервно зеваю.

— Да ничего особенного. Больше трех часов не могут держать. Привезут в отдел, позвонят родителям. Если не дозвонятся или никто не заберет, то отправят в спецприемник. А, ну родаки штраф заплатят. Если не первый раз, то могут на учет поставить.

Приводят еще двух девчонок и парня, после чего дверь с лязгом закрывают снаружи. Двое ментов садятся в узкий отсек за решеткой перед кабиной водителя. Машина рывком двигается с места.

— Эй, не картоху везешь! — кричит кто-то из парней.

— Рты закрыли! — мент лупит дубинкой по решетке.

Едем недолго. Автозак останавливается, нас выводят. Внутри полицейского отделения разводят по камерам: девчонок в одну, парней в другую. Вместо передней стены толстое стекло, вдоль трех других — широкие лавки.

— Это «аквариум», — говорит все та же девка в кожаной мини-юбке, размалеванная, как клоун. — А если только решетка, то «обезьянник».

— Ты, походу, опытная, — с насмешкой говорит Кулька, устраиваясь на лавке. — Что дальше-то?

— Будут вызывать по одному к дежурному, звонить родакам.

— А туалет здесь есть? — спрашиваю жалобно.

— Здесь нет. Говорят, в новых зданиях есть в камерах, а тут хер. Когда совсем припрет, постучи в дверь, попросись. Должны отвести.

Мне пока еще не совсем приперло, терплю. Первой забирают эту же девку, потом кого-то из парней. Долгое время больше ничего не происходит. Сколько — неизвестно. Все вещи забрали, даже ремни и шнурки. Телефоны в первую очередь.

В камере холодно. Забираюсь на лавку с ногами,