она умерла, когда мне исполнилось четыре года. Дедушек и не было никогда. То есть были, конечно, когда-то, но я ни одного не видела.

Может быть, родители просто не ругались при мне? Одну ссору, достаточно громкую, я все же застала случайно. Они не знали, что я их слышу. Мне было тогда лет двенадцать, я вернулась с прогулки, а они так увлеклись, что не услышали, как открылась дверь.

«Я всегда знал, что он тебе нравился больше! — орал папа. — И на хера мне упала твоя жалость?»

«А тебе очень нравилось внушать мне, что я виновата!» — со слезами ответила мама.

Тут они сообразили, что в квартире не одни, и замолчали. Но я эти слова запомнила. А потом пристала к бабушке Ире. Уж больно интересно было, кто этот «он», который нравился маме больше, чем папа.

Бабушка замерла на секунду, потом ответила, что ни о чем таком не знает, но я поняла: врет. Знает, но не хочет говорить. Так я ей и сказала.

«Не обо всем нужно вспоминать, Даня, — вздохнула она. — Может, и было что-то когда-то давно. Какая теперь разница?»

Я уже тогда была дотошной и въедливой. Если хотела что-то узнать, не сдавалась, не отступала. Но тут словно лбом в закрытую дверь уперлась. Бабушка так ничего и не сказала.

Родители дружили с детства — об этом мне рассказывали. Ходили в один детский сад, потом учились в одном классе. Поженились в двадцать лет. Даже не по залету, я родилась через год. Мама окончила ФИНЭК, работала сначала обычным бухгалтером в турфирме, потом главным. Отец после журфака университета пришел на телевидение, начал с корреспондента, дорос до исполнительного продюсера новостных программ.

По случайным обмолвкам я поняла, что в школе он серьезно занимался спортом — играл в хоккей в молодежке СКА и даже за молодежную сборную. Но после какой-то травмы ему пришлось с этим завязать. И через двадцать лет заметно прихрамывает, а в сырую погоду ноги болят так сильно, что приходится колоть обезболивающее. Но говорить о своем спортивном прошлом не любит и все мои попытки расспросить резко обрывает.

Кулька, как всегда возится, но я не хочу подниматься, иначе застрянем надолго. В кармане оживает телефон. Отец — легок на помине!

— Данечка, с днем рождения!

— Спасибо, пап, и тебя тоже.

— Всего самого хорошего, дорогая. Счастья, много-много. Я там тебе на карту скинул немножко. Купи себе что-нибудь.

— Спасибо, пап. У тебя там гости?

— Да, — отвечает, пробиваясь сквозь шум и голоса. — Отмечаем. И тебе хорошо отпраздновать.

Вот так. Ничего нового. Если бы он предложил приехать и присоединиться, я бы, конечно, отказалась. Но он не предложил. Потому что это его день рождения, а я так… приложение к нему. Подарочек.

Открыв банковскую прилогу, любуюсь упавшим на карту «немножко». Щедро! Можно погулять, ни в чем себе не отказывая. Ну хоть какой-то плюс в этот сраный день.

Глава 2

Глава 2

Дарья

Я остановилась у окна, глядя, как Даня идет через двор. Маленькая, щупленькая, в широченных штанах, капюшон худи надвинут на лоб. Идет, сутулится, руки в карманах, голова опущена. Как будто хочет спрятаться от посторонних взглядов.

Сегодня ей исполнилось семнадцать. Еще год — и все, самостоятельная жизнь. А она даже институт не выбрала. Да что там институт, вообще не представляет, чем будет заниматься. Ни один предмет ее не интересует, по всем ровные четверки. Девчонка неглупая, память отличная, а вот плывет по течению и даже плавниками не шевелит.

С утра мы с ней поцапались. Поздравила ее с днем рождения, подарок отдала: умную колонку, которую она давно хотела. Даня обрадовалась, тут же стала настраивать. И дернуло же меня спросить, не позвонила ли она отцу. Сразу ощетинилась, зашипела, как кошка. Ну, слово за слово… А потом еще и Ирина нарисовалась, тоже добавила.

Три года прошло, а Даня Ивану так и не простила нашего развода. Хоть мы ей и сказали, что это наше общее решение, она поняла все правильно — что отец ушел. Приезжал, звонил ей, но это всегда была его инициатива. Я видела, что Даня просто терпит, сама на контакт не идет. Поэтому предложение позвонить ему в их общий день рождения она приняла в штыки. Я должна была это предвидеть. А еще должна была сразу же притормозить. Но не смогла, завелась тоже.

Ну ладно ей семнадцать, а я-то что? В тридцать восемь пора уже соображать. И то, что проснулась в слезах, притащенных из горького утреннего сна, меня нисколько не оправдывало.

Да, сегодня не только Данькин день рождения, но и день рождения Ивана. А еще — ровно двадцать лет с того проклятого дня, когда он упал с балкона. Не случись этого, все сложилось бы иначе. Я винила себя.

Нет, меня приучили винить себя. Так вернее. И он сам, и одноклассники, и моя мать. И даже Ирина, хотя и утверждала обратное. Если бы Иван не выжил, не знаю, что со мной стало бы от такого давления. Спятила бы, наверно. А может, и еще чего похуже.

Тогда все было очень и очень плохо. Компрессионный перелом позвоночника, переломы обеих ног, разрывы внутренних органов. Десятичасовая операция, реанимация, неделя комы. Когда перевели в палату, мы с Ириной дежурили у него по очереди. Едва ему стало получше, начались вступительные экзамены.

Я вообще не хотела поступать, но мама с Ириной убедили, что это необходимо. Не готовилась совсем, ни одного учебника не открыла и все же каким-то чудом поступила в ФИНЭК. Видимо, была тогда мобилизована на борьбу, будто жила по законам военного времени. А вот когда началась учеба, а Иван вышел из больницы, сдулась, как шарик, из которого выпустили воздух. Вот так же плыла по течению, как Даня сейчас. День прошел — и ладно.

Иван восстанавливался долго. Реабилитация, санатории. Одна нога срослась неправильно, пришлось ломать. О хоккее вопрос не стоял. Ходить бы нормально. И это для него стало, наверно, главной драмой. Ведь карьера светила очень даже неплохая, раз приглашали в молодежную сборную страны.

Другой бы, наверно, сломался, но он выкарабкался. Как говорил позже, только потому, что я была рядом. А я… мне было тяжело. Но и уйти не могла. Может быть, как раз я-то и сломалась под этим грузом вины и ответственности.

Через год Иван поступил на журфак, а еще через полгода сделал