вкрапления знакомых лиц наших соседей, включая славянские православные рожи бывших военных. Причем все были в своих нарядах жрецов человеческой массы, и даже пытались выглядеть торжественно. Гритт тоже был тут. Рослый блондин стоял со скрещенными руками, возвышаясь над своей, совсем немаленькой, Агнешкой, и сурово смотрел на парочку людей, с авторитетным видом опрашивающих других монашек. Те, как я мог посудить, совсем не радовались жизни.

Подумав пару секунд, я решил, что мне сейчас не до этого. Надо позаботиться о женщинах и себе. Марий трезвый, у него голова умная, светлая и большая — вот пусть он и думает, что делать со всеми этими людьми. Это же никто иной, как ватиканцы. Целая куча католиков, которые себя ведут так, как будто прибыли в свинарник, где должны речь истины гласом господним. По мордам видно.

Первой я попробовал достать из машины Юки, но жалкое сипение рослой брюнетки, пожаловавшейся, что она «сейчас обоссытся», тронуло моё большое сердце. Ну, в основном, конечно, потому, что машину зальет, такими угрозами просто так не раскидываются. Пришлось вытаскивать её первой. Эх, ну почему внутреннюю дверь гаража сделали такой узкой. Я бы сначала машину загнал внутрь…

— Остановитесь! — подбежал к подходящему к дому мне какой-то молодой хлыщ, покрытый испариной и чувством собственной важности, — Это здание реквизируетс… Я!!!

У меня были заняты руки, поэтому я пнул его в пах своим большим армейским ботинком, а, когда хлыщ, чуть отступив, согнулся, вторично вмазал придурку, но уже подошвой в лицо, полностью роняя его на асфальт. Теперь ничего не мешало занести Хатсбург домой.

— Я тебя люблю… — пропыхтела дама, которую я элегантно донес до туалета.

— Угу, так я тебе и поверил.

Когда я вышел за Юки, возле потревоженного мной хлыща уже столпилось человека четыре, а сам он, корчась на земле, стонал что-то жалостливое. Люди вокруг выглядели по-разному. Местные плохо скрывали своё глубокое удовлетворение, особенно Агнешка, а приезжие рисовали у себя на лицах шок, ужас, возмущение, страх, гнев, ярость и неверие, рассматривая меня прямо как человека, способного ни за что пнуть другого при большом скоплении народа.

Пока вытаскивал лису, пребывающую в состоянии тряпочки, меня окружили, пусть и на почтительном расстоянии, несколько гневно орущих людей от двадцати до тридцати лет. Взвалив ношу на плечо, я обернулся и достал из кобуры свою чешскую «тень», от чего звуки моментально, прямо как по волшебству, смолкли.

— Это… — я веско указал стволом в сторону бывшей пожарной станции, — … самое святое место на всей это площади. Оно называется «частная собственность». А теперь свалили отсюда нахер!

Мы знали о том, что Ватикан пришлёт миссию по расследованию дела о пропавшем Дракуле. Знали о том, что святоши сразу попытаются поставить себя нагло (что они прямо сейчас и делали, явившись всей толпой на храмовую площадь). А также я знал, что сейчас именно моя очередь играть плохого парня. Марий Гритт, барон, не мог себе позволить бить в морду ученых с мировым именем и свиту кардинала на одном и том же месте. Это было бы перебором.

— Вы подчиняетесь нам! — взвизгнула какая-то женщина в строгом деловом костюме, — Что за произвол!

— Я тебе сейчас в ногу выстрелю, сука грешная, — сумрачно пообещал ей похмельный я, — За больные фантазии. Пошла прочь!

Женщина подавилась воздухом, рассматривая меня как посланца из ада, утаскивающего к себе домой невинную душу, повешенную на плечо. Несло, правда, от этой невинной души… только так.

— Гритт! Что с вашим человеком⁈ — донеслось оттуда, где стоял блондин.

— Он говорит всё то же, что я пытаюсь донести до вас уже пять минут, — блондин звучал меланхолично и ровно, — Если не хотите, чтобы он начал стрелять — рекомендую прислушаться.

— Вы понимаете, с кем вы разговариваете, молодой человек?!!

— Да. Мне насрать. Нам — насрать.

— Вы в своем уме⁈ Мы прибыли…

— Нам совершенно всё равно, зачем вы прибыли. Что вы хотите. Чего ожидаете. Что требуете, — Марий навис над полным багровым человеком, который на него орал, — Вы можете жаловаться кому угодно. Если вы достанете моего бойца, то он откроет огонь по вашим людям. Просто потому, что у него плохое настроение. И его никто не призовёт к ответу, даже Папа. Это Апсародай. Всё понятно? Тогда я откланиваюсь. Нужно загнать машину.

Ватиканцы снова начали шуметь, что стало для меня последней каплей.

Я поднял пистолет.

///

Три негромких, но очень отчетливых выстрела, сделанных русским в воздух, невозмутимо стоящим с девушкой-подростком на плече, положили конец фарсу. Не совсем, но Петр, сам того не зная, оказал Марию услугу, с ходу отнесшись к визитерам как к дерьму. С их точки зрения, конечно, потому что в Старом городе, обычно, ты крайне внимателен к словам человека с оружием. Эту истину католики еще не познали.

Блондин хмыкнул, оглядывая притихшую площадь. Стоящий поодаль ребе Фридман невозмутимо рассматривал скопившихся у парка людей как диковинных зверюшек, габчжу Гаваньял и мулла аль Амули, лишь бросили взгляд на стрелявшего, ну а русские, вышедшие всем десятком на этот кипиш, были похожи на ухмыляющихся волков. Единственными мрачными из встречающих были монахини, у которых с приездом ватиканцев реально могли начаться черные дни.

Здоровенный брюнет, сплюнув под ноги, унес кицуне в дом, а Гритт решил, что ему, после того как загонит машину, будет лучше вернуться назад, как единственному трезвому человеку. Поток претензий иссяк как по волшебству, так что, закурив сигарету, Марий принялся наблюдать за растерянно переговаривающимися ватиканцами, планировавшими до этого замечательного момента выгнать инквизиторов из дома-крепости, а потом еще и использовать их так, как им, светлейшим посланникам Папы, будет угодно. Парочка сейчас сидела на смартфонах, явно пытаясь дозвониться до Цурье, но им было это не суждено сделать.

— Вы… вы даже не представляете, в какую яму себя ввергли этими выходками, Марий Гритт! — наконец, прорезался толстячок, представившийся личным секретарем кардинала Рома, — Вас запрут до конца ваших дней!

— Мистер Карпентер… — продолжая улыбаться, Марий наклонился над толстяком, — Вы и вся ваша шайка… прибыли к моему частному дому, к владению барона Инквизиции Гритта. Вы оскорбили меня хамством, не предоставили ни одного документа, ни единого приказа, предписывающего вам подчиняться, сюда даже не явился сам кардинал. Вы отказываетесь понимать, что я могу свободно расстрелять всю вашу делегацию, и мне на это не возразит ни единая душа на площади.