скатать, положить на черепок. Отщипнуть, скатать, положить. Ритм установился сам собой — спокойный, почти медитативный. Солнце ползло по стене, самовар тихо гудел, и Сердце наполнялось запахом ромашки и мяты.

Я насчитал двадцать шесть штук, когда детское тесто закончилось.

— Мышь, порошок мяты.

Она подвинула плошку с мелко истолченной мятой. Я взял черепок с горошинами и осторожно, по одной, обвалял каждую в зеленой пыли. Мятный порошок лег тонким слоем, впитав остатки влаги. Горошины перестали липнуть друг к другу и к пальцам, обрели сухую, чуть шершавую поверхность.

— Вот, — я поднял одну на ладони. — Готова к сушке.

Первая пилюля. Светлая, желтовато-зеленая, с легким мятным напылением. Размером с горошину, почти невесомая. Пахла летом, ромашкой и медом. Ни один ребенок не откажется положить такую на язык.

— Красиво, — тихо вздохнула Мышь.

Я расставил черепки с детскими горошинами у печки. Не вплотную к жару, а на расстоянии ладони, где воздух был теплым и сухим. Здесь они будут подсыхать до утра, медленно отдавая влагу, твердея, но не пересыхая. К завтрашнему дню дойдут до готовности.

— А теперь — взрослые. — Я взялся за горшок с темным, резко пахнущим отваром.

Настроение в Сердце сразу переменилось. Не потому, что кто-то сказал лишнее слово. А потому, что запах, тянувшийся от горшка, был другим. Не луговым и сладким, а глубоким, тягучим, с горькой, почти звериной нотой. Хмель и пустырник пахли так, словно кто-то вскрыл старую аптечную банку, простоявшую в подвале лет двадцать.

— Это хуже, чем сапоги Семена, — поморщился Тим.

— Сапоги Семена не помогут тебе заснуть, разве что умереть, — возразил я. — А это поможет. Мышь, подай душицу и мяту. Сушеные. Те, что справа.

Мышь протянула мне пучок трав. Я положил их в чистую плошку и принялся толочь, но не так тщательно, как для детских. Взрослый порошок не обязан быть нежным. В первую очередь он должен работать.

— Для взрослых, — начал комментировать я, не прекращая работы, — основа другая. Мята и душица идут в порошок. Валериана, пустырник и хмель — в отвар. Меда чуть больше, потому что горечь тут сильнее и нужно ее перебить. Иначе человек выплюнет, не проглотив, и ни копейки мы с него не получим.

— А мука? — спросил Костыль.

— Мука та же, ржаная. Но можно и толченый овес, если будет. Овес мягче, горошина получается чуть рыхлее, но зато быстрее размокает во рту. Для тех, у кого зубов не хватает, самое то.

Я смешал порошок мяты и душицы с мукой, влил взрослый отвар — густой, маслянистый, стекавший с ложки тяжелой каплей — и добавил меда. Чуть больше, чем в детский замес. И еще, напоследок, щепотку толченого угля.

— Вот это, — я показал черные крупинки на пальце, — наша метка. Уголь не влияет на действие, но окрашивает тесто. Видите?

Масса, которую я разминал, была заметно темнее детской — зеленовато-коричневая, с мелкими черными вкраплениями, словно кто-то рассыпал по ней маковые зерна.

— Даже в темноте, наощупь другая, — продолжил я. — Крупнее, плотнее, грубее. И запах. На вот, понюхай.

Я протянул кусочек теста Мыши. Она осторожно вдохнула и тут же отвернулась.

— Горько. И резко. Как в лазарете.

— Именно. Детскую с такой точно не перепутаешь. Это — железный признак. Если когда-нибудь хоть у кого-то из вас возникнет сомнение, какая горошина перед ним, просто понюхайте. Нос не обманет. Ромашка — детская. Аптека — взрослая. Ясно?

Мои слушатели почти синхронно кивнули.

— Тогда катаем. Чуть крупнее, чем детские. И руки мочите чаще. Это тесто липнет сильнее.

Мы приступили к процессу изготовления.

Взрослые горошины давались труднее. Тесто было вязким, тугим, норовило прилипнуть к пальцам и расплющиться вместо того, чтобы скататься в шарик. Тим сопел, как кузнечный мех. Костыль хмурился, но справлялся. У него получалось лучше всех. Его тонкие пальцы двигались точно и экономно, без лишних движений.

— Костыль, — похвалил я, наблюдая за его работой, — у тебя руки ювелира.

— У меня руки вора, — ехидно усмехнувшись, ответил он.

— Одно другому не мешает, — пожал я плечами.

Мышь хмыкнула. Это был смешок, старательно замаскированный под кашель. Я сделал вид, что не заметил, как ее губы дрогнули в легкой улыбке.

Когда тесто закончилось, на черепках лежало восемнадцать взрослых горошин. Они были темнее, крупнее и тяжелее детских, с характерными черными крапинами от угля.

— Обвалка — та же, — сказал я. — Мятный порошок. Мышь?

Она уже протягивала плошку. Я обвалял горошины, разложил на отдельные черепки, пометив их косыми крестами, и поставил рядом с детскими у печки.

— Сушим до утра. Не трогаем, не двигаем, не нюхаем. Пусть дышат, взаимодействуют, пропитываются.

Я отошел на шаг и внимательно осмотрел результат. Несколько больших глиняных черепков. Двадцать шесть светлых горошин и восемнадцать темных. Сорок четыре крохотных шарика из трав, меда и муки, пахнущие ромашкой и аптекой.

Сорок четыре ночи спокойного сна.

Если посчитать по полкопейки за штуку, это двадцать две копейки. Не бог весть что. Но мыло в первые дни вообще ничего не приносило, а теперь давало устойчивый рубль в неделю. Пилюли пойдут тем же путем: сначала испытание на своих, потом бартер внутри приюта, а затем Кирпич вынесет пробную партию в порт, и…

— Лис, — голос Мыши выдернул меня из раздумий.

— Да?

— А мы сами попробуем?

Она спросила это просто, без вызова. Но в ее серых глазах проглядывало то, что я видел там с первого дня: пока что еще не полное доверие, но уже робкая готовность довериться. Она ждала, что я скажу «да» и для начала покажу пример на себе. Время, когда я испытывал свои снадобья на Мыши, прошло. Я глубоко осознал, что это неправильный путь. Путь, которым временами шел Константин Радомирский, но от которого решил отказаться приютский мальчишка по кличке Лис.

— Завтра, — решительно ответил я. — Когда просохнут. Первую возьму я. Если к утру не сдохну и не позеленею, тогда дам вам.

Теперь так будет всегда. Без каких-либо исключений. Лекарь, который сам не попробовал свое снадобье, — шарлатан или трус. Я не хотел прослыть ни тем, ни другим.

Мышь кивнула. Коротко и серьезно.

Тим вытер руки о штанины и с сожалением посмотрел на самовар.

— Вода еще горячая. Жалко, что пропадет. Завтра снова разогревать, дрова с углем тратить.

—