которые хорошо держали жар. Тряпица для процеживания. Ложка — деревянная, отполированная до блеска сотнями прикосновений. Горшочек с медом. Мешочек с ржаной мукой.

И травы.

Я разложил их отдельно, двумя кучками, как утром. Слева — мягкие: ромашка, мята, липовый цвет. Справа — тяжелые: корень валерианы, жесткий и узловатый, пучок пустырника, горсть шишек хмеля — мелких, зеленовато-желтых, с тонким горьковатым духом.

— Начнем с детских пилюль, — сказал я. — Они проще. И я покажу на них весь ход работ. Потом уже примемся за взрослые. Мышь, иди сюда. Тим, Костыль, пока просто смотрите и запоминайте. Потом будете помогать.

Мышь подсела к верстаку. Глаза у нее блестели. Сразу было заметно, что ей до жути нравится процесс приготовления любого средства или снадобья. Из всей моей команды она единственная получала от работы не только выгоду, но еще и что-то вроде удовольствия. Любопытство — это отличный двигатель для любой работы. Я знал это лучше, чем кто-либо.

— Первый этап — порошок, — начал объяснять я, подвигая к Мыши плошку и пучки трав. — Ромашка, мята, липовый цвет. Все это должно быть сухим. Проверь еще раз.

Мышь взяла цветок ромашки, растерла между пальцами. Он рассыпался с тихим хрустом, оставив на коже желтоватую пыль.

— Сухой, — подтвердила она.

— Хорошо. Теперь ломай это все и толки. Как можно мельче. Нам нужен порошок. Не крошка, не крупные ошметки, а максимально мелкий порошок. Чем мельче он будет, тем ровнее ляжет в тесто, тем лучше будет горошина.

Мышь кивнула и принялась за работу. Тонкие, цепкие пальцы, привычные к мелкой, кропотливой работе, разламывали сухие стебли и соцветия, а потом каменной ступкой растирали их в плошке. Круговыми движениями, старательно и терпеливо. Запах почувствовался сразу — теплый, солнечный, чуть сладковатый. Ромашка и мята. Запах, от которого хотелось закрыть глаза и дышать.

— Это… приятно пахнет, — сказал Тим с легким удивлением, будто не ожидал от «лекарства» ничего, кроме горечи.

— Так и нужно. Дети не станут так просто класть в рот то, от чего воротит. Вкус и запах — половина дела.

Пока Мышь толкла, я занялся тяжелой и ответственной частью. Взял корень валерианы, небольшой, длиной в палец. Для детской порции много не нужно. Положил его на верстак, обернул в чистую тряпицу и несколько раз ударил небольшим камнем, а затем растер, разбивая жесткие волокна. После этого развернул и тщательно осмотрел. Да, этого вполне достаточно.

— Костыль, кружку, — я, не глядя, протянул руку.

Он подал мне глиняную кружку. Я ссыпал в нее измельченный корень, залил водой — примерно с полстакана — и поставил на самый край печки, туда, где жар был ровный и не слишком сильный.

— Вот это, — я постучал пальцем по кружке, — будет готовиться. Долго. Отвар должен увариться до двух-трех ложек — густых и темных. Именно там и сосредоточится вся сила. Корень отдает воде всю свою суть, а мы эту суть запираем в горошину.

— А если передержать? — спросил Костыль.

— Тогда все сгорит. Станет горькой черной дрянью, которая ничего, кроме тошноты, не даст. Поэтому делаем на малом огне. Никакого пламени. И кто-то обязательно должен следить за процессом.

— Я послежу, — кивнул Тим и пересел ближе к печке. Он устроился по-турецки, подобрав под себя длинные ноги, и уставился на кружку с сосредоточенностью часового.

Я позволил себе легкую улыбку. Хорошо. Каждый при деле.

Пока валериана тихо побулькивала на печке, а Мышь растирала травы в порошок, я перешел к подготовке взрослой партии. Здесь все было серьезнее.

— Теперь второй вид. Тут компоненты злее, — по привычке начал я комментировать свои действия.

Я разложил на тряпице корни валерианы — в три раза больше, чем для детских. Рядом — пустырник: жесткие серо-зеленые стебли с мелкими листьями. И шишки хмеля: легкие, бумажно-сухие, шуршащие при каждом прикосновении.

— Все это пойдет в еще один отвар. Залью водой и буду уваривать, пока не останется вот столько, — я показал пальцами. — Треть кружки. Густое, темное, с сильным запахом.

— Да и так воняет, — простодушно заявил Тим, покосившись на пустырник.

— Будет вонять сильнее, — пообещал я. — Пустырник с хмелем при варке дадут такой дух, что кошки с забора попадают. Но именно этот дух — залог того, что взрослый мужик после двух горошин проспит ночь, как младенец.

Я взял второй горшок — побольше, с широким горлом — и повернулся к нашему главному техническому приобретению последних недель.

Самовар.

Он стоял в углу, под навесом — медный, пузатый, побитый жизнью, с вмятиной на боку. Пятилитровый трудяга, которого Кирпич приволок через полгорода, замотав в дерюгу и перекинув через здоровое плечо, как мешок с картошкой. Где он его раздобыл — я не спрашивал. Кирпич лишь буркнул, что «с трактира у Калашниковой пристани, за долг», и этого мне было достаточно.

Внутри, на стенках самовара скопился толстый слой накипи, который нам потом пришлось долго отскабливать и вымывать, ручки позеленели, наверху недоставало заглушки. Но, несмотря на это, он был целый, рабочий. С жаровой трубой, с помощью которой угли давали ровный, управляемый нагрев.

Я приоткрыл крышку и заглянул внутрь. Тим, по моему указанию, заранее наполнил самовар водой из колодца и разжег угли в трубе. Вода была горячей — не кипяток, но близко к тому.

— Тим, подкинь угля. Мне нужен кипяток через четверть часа.

Тим, оторвавшись ненадолго от кружки с валерианой, нашарил рукой горсть древесного угля из мешочка и аккуратно ссыпал в жаровую трубу самовара. Тут же внутри зашипело, и из топки потянуло жаром.

— Готово, — по привычке ответил он.

Пока вода в самоваре закипала, я вернулся к Мыши. Она закончила с порошком — плошка была полна мелкой, желтовато-зеленой пыли, пахнувшей летним лугом.

— Отлично, — я растер щепотку между пальцами, оценивая помол. Мелко. Не идеально, но для наших целей сойдет. — Очень хорошо, Мышь. Теперь отложи эту порцию и приготовь еще отдельно мяты. Нам понадобится мятный порошок для обвалки. Горошины будут липнуть, если их не обвалять. Мятная пыль хорошо решит эту проблему.

— И пахнуть приятно будут, — добавила Мышь.

— Точно, — улыбнулся я. — Вот видишь, ты уже думаешь, как торговец.

Она смущенно фыркнула, но уголки губ дрогнули. Почти улыбка. Для стеснительной Мыши это был настоящий подвиг.

Я зачерпнул кружкой кипяток из самовара — осторожно, поддерживая тряпицей, чтобы